Популярные темы

    Девочка, появившаяся на свет 4 января 1863 года, была в семье Пуаре седьмым ребенком. Преподаватель гимнастики и фехтования, Яков Пуаре, был потомком солдата наполеоновской армии. Таких в России оказалось немало: раненые, без гроша в кармане, они просто не могли вернуться на родину. А кому-то было стыдно являться проигравшими… Пуаре нанялся в богатый барский дом, потом женился… Да так и остался в некогда чужой для себя стране. Матерью Маши была Юлия Андреевна Тарасенкова, происходившая из семьи состоятельных купцов. Она увлекалась музыкой и обожала ставить домашние спектакли. Публика съезжалась самая взыскательная! Бывали в доме Пуаре на Петровке и граф Толстой, и композитор Чайковский… Малютке Маше было только три года, когда ее впервые вывели на сцену и попросили спеть. Тоненький нежный голос девочки вызвал оглушительные овации… Ее счастье закончилось в восемь лет. Умерла обожаемая мать, а более взрослые дети держались с Машей отстраненно. Им всегда казалось, что с младшей больше возятся, больше балуют ее… Вот поэтому теперь сестры не упускали повода лишний раз упрекнуть Машу или даже ударить ее. Один только брат, Эммануил, защищал сестренку. Яков Викторович Пуаре, отец семейства, всегда был человеком вспыльчивым. Однажды его прямой конкурент, один из владельцев спортивного зала в Москве, похвастался, что обойдет его. К Пуаре ходили заниматься знаменитости и представители царской фамилии, однако «новенький» считал, что у него получается лучше! Фраза звучала оскорбительно, поэтому Яков Викторович вызвал обидчика на дуэль. Он блестяще владел шпагой. Но… не в тот раз. Мимо Маши на руках несли бездыханного отца, а она от ужаса не могла вымолвить ни единого слова. - Зачем, зачем… - повторяла она. Опекуном девочки назначили дядю. В его дом переехала Маша и две ее старшие сестры, и началось время новых испытаний. Три барышни на выданье сразу! А кавалеры обращали свои взоры только на Машу. Обычай требовал, чтобы младшая «невеста» не опережала тех, кто родился раньше нее… Вот поэтому и было принято решение: надо Машу поскорее замуж! А потом удастся пристроить и остальных девочек. Жених был старше почти в три раза! Маше недавно исполнилось шестнадцать, а инженеру Михаилу Свешникову перевалило за пятьдесят. Приданое в десять тысяч рублей, которое давали за Машей, было положено в банк. А сам новоявленный супруг не очень-то спешил сделать свадебные подарки… Печальная юная невеста была покорна судьбе. Но она и подумать не могла, что произойдет дальше. Муж оказался человеком деспотичным и жадным. Он считал каждую копейку, но самое тяжелое было не это. Маша – натура творческая, романтичная, мечтала, что в ее доме будет, как когда-то у матери. Музыкальные вечера, литературные чтения, милые домашние спектакли… Все, кто видел ее за роялем или декламирующую стихи, признавали: она очень талантлива! Маша, действительно, прекрасно запоминала тексты и замечательно музицировала. Кроме того, у нее обнаружился и дар сочинительницы. - Этому не бывать. – жестко говорил Свешников. – Я не превращу свой дом в балаган. Маша тайком брала уроки актерского мастерства. Как раз тогда она познакомилась с Анной Лентовской. - У тебя блестяще получается! – с восторгом говорила Анна. - Милая, тебе нужно двигаться вперед! Но муж, узнав об увлечении жены, устроил некрасивую сцену. А потом пригрозил Маше, что он объявит ее сумасшедшей, если та станет упорствовать. Ссора продолжалась несколько дней. Взвинченная до крайности, Маша однажды упала в обморок. Тогда Свешников позвал врачей и оформил документы, как и обещал. Он называл свою жену безумной, перечислял, что странного она "вытворила" в последнее время и требовал отдать ему контроль над всеми ее финансами… Она царапала оконную раму. Была слабая надежда, что удастся протолкнуть записку через полученную щель и обратиться к Анне. Но Лентовская сама искала Машу. О том, что в доме подруги творится нехорошее, подозревала давно. Маша прятала под накидками свои синяки и отказывалась говорить о муже. В доме Свешникова Лентовской отказались сообщать, где Маша. Тогда Анна начала розыски. И нашла! А когда выяснила, что произошло, то в страшном гневе отправилась к своему брату. - Вы должны помочь! Пожалуйста! Михаил Лентовский был известным импресарио. История несчастной Маши, которая рано осиротела, а потом была выдана за жестокого и жадного человека, так тронула его, что он решил оказать содействие. И в самом деле, у Лентовского были огромные связи. Но первым делом, надо было надавить на мужа. Явившись в дом Свешникова, импресарио поставил условие: муж отзывает свое заявление о безумии жены. Он ошибся, погорячился, действовал неразумно. Маша после этого уезжает от него. И не будет больше досаждать ему своим обществом. - Я не дам развод, - процедил Свешников. Лентовский пожал плечами. Важнее было вызволить Машу! Она сама не верила своему счастью. Неужели, получилось? И теперь не надо ехать в ненавистный дом? Ее заверили, что помогут ей встать на ноги. А как еще можно устроиться, ежели не в театре? Ведь у Маши талант. Так и началась ее карьера. Молодая женщина взяла псевдоним Марусина. Она пела цыганские романсы в саду «Эрмитаж», и публика весело аплодировала ей. Кто бы мог подумать, что эта потомственная француженка окажется так органична в роли обитательницы табора! Маше помогал ее природный артистизм… Лентовский был от нее без ума. О сути своих отношений они никогда не говорили вслух, но многие догадывались. Лентовский помог Маше, а она отблагодарила его своей заботой. По прошествии десяти лет, ни в чем не обвиняя друг друга, эти двое пошли каждый своей дорогой. Машу пригласили в Александринский театр, где она успешно играла в водевилях, потом служила в московском Малом театре. У нее было много поклонников! Князь Павел Долгоруков стал отцом ее дочери, Татьяны, появившейся на свет в 1898 году. Признать девочку князь не мог, ведь Маша официально числилась женой Свешникова. Так что Таня носила фамилию человека, которого ни разу не видела. «Я прошу вас дать мне развод», - писала Маша, но ее упрямый супруг по-прежнему отвечал коротко. «Нет». Она дружила с Матильдой Кшесинской и другими знаменитостями того времени. Машей многие восхищались. А чего стоил ее поступок в 1905-м! Она отправилась корреспондентом на русско-японскую войну. Переболела тифом, жила в крайне стесненных условиях, но писала очерки и статьи, в которых точно и метко отмечала все, что видела. С князем отношения разладились как раз в тот период. Долгоруков был горячим противником войны. А еще он просто устал биться. Несколько раз ездил к Свешникову на разговор, умолял его о расторжении брака, но муж упорствовал. Приблизительно в то же время Маша написала романс «Я ехала домой». Прежде из-под ее пера уже вышла «Лебединая песня», ставшая очень популярной. Однако новый романс стал, как сейчас сказали бы, настоящим хитом! Граф Алексей Орлов-Давыдов – человек с огромным состоянием - давно был влюблен в Машу. А еще он жил раздельно с женой, которая предпочитала находиться за границей… Сближение проходило медленно, поскольку граф не хотел услышать отказа. А Маша… Некоторые считали, что она просто нацелилась на ценный приз. Другие были уверены, что ею двигало очень пылкое чувство. В любом случае, имелось столько преград! Но вышло так, что они начали потихоньку исчезать. Освободился Орлов-Давыдов (он оформил развод с женой), скончался и муж Маши, непримиримый Михаил Свешников. 17 января 1914 года граф повел свою любимую под венец. Актриса и граф… Такие истории уже случались. Прасковья Жемчугова, из крепостных, стала графиней Шереметевой. Актриса Семенова превратилась в княгиню… Но – говоря по правде! – подобные союзы всегда встречали осуждение. Вот и Маша увидела на страницах газет весьма едкие смешки. Дело было в том, что граф был младше своей избранницы. И общество не могло простить ему как раз этих двух вещей: что ввел в аристократический круг какую-то певицу из водевилей, которая, к тому же, должна по возрасту нянчить внуков! - Роди мне мальчика. – проговорил граф. Это не было просьбой. Это было, фактически, требование. Позже скажут, что Орлов-Давыдов пообещал Маше миллион рублей за наследника. Но ей, к тому времени, было уже пятьдесят лет… …Пока его не было, ребенок появился. Граф уезжал по делам, а по возвращении ему предъявили мальчика: здорового и крепкого. Сына кухарки отбирала лично Маша. После «пополнения в семействе» супруги отбыли за границу. Считается, что самую большую роль в дальнейших событиях сыграл камердинер Карл Лапс. Это он начал давить на графа, что его жена совершила обман. Причем обман явно во имя денег! Случись что с графом, все достанется Маше и «сыночку». А если ребенка не будет, Маша окажется не у дел. К ужасу Маши, на потеху публике, в 1915 году граф обвинил жену в авантюре. Она, дескать, обманула его. Просто сумасшедшая! Выдала чужого ребенка за своего, а он – пострадавшая сторона. Над графом потешались! Его речь в собственную защиту выглядела жалко. Машу пытались освистать, ее снова смешивали с грязью газетчики… но общественное мнение стало склоняться на ее сторону. Если Орлов-Давыдов, действительно, требовал от нее ребенка, что еще она могла сделать? Оправдали актрису прямо в суде. Ребенка, правда, объявили незаконным и лишили его прав и званий… А еще граф получил развод. Никто так и не понял до конца его поступков. Если ему так нужна была Маша (он добивался ее почти семь лет), то зачем он разрушил всё своими руками? Мария Орлова-Давыдова (ей оставили право именоваться так до конца дней) умерла в 1933 году. Она не уехала из России, как многие ее знакомые и друзья. Ее дочь побывала в лагерях, а сын прожил очень долгую жизнь и покинул этот мир только двенадцать лет назад. Что касается графа, то он эмигрировал во Францию, где уже находились его родственники. А романсы, написанные Машей, живут... Я ехала домой, душа была полна Неясным для самой, каким-то новым счастьем. Казалось мне, что все с таким участьем, С такою ласкою глядели на меня. Я ехала домой… Двурогая луна Смотрела в окна скучного вагона. Далёкий благовест заутреннего звона Пел в воздухе, как нежная струна… Раскинув розовый вуаль, Красавица заря лениво просыпалась, И ласточка, стремясь куда-то в даль, В прозрачном воздухе купалась. Я ехала домой, я думала о Вас, Тревожно мысль моя и путалась, и рвалась. Дремота сладкая моих коснулась глаз. О, если б никогда я вновь не просыпалась… Автор: Ника Марш. Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.
    4 комментария
    51 класс
    — Говори тише, дочь разбудишь, — попросила мать. Но было поздно: Даша уже услышала плохую новость. — Она всё равно узнает правду, — понизив голос сказал отец, — уж лучше пусть от нас, чем от кого-то ещё. Там приврут и приукрасят... сама знаешь. — Да уже куда там приукрашивать! — забыв, что только что сама просила мужа говорить тише, воскликнула мать. — Тс-с! — шикнул на неё отец. — я сам поговорю с Дашкой. Завтра. Обещаю. Утром за завтраком Даша выглядела сонной и нездоровой. Она плохо спала, переваривая подслушанный разговор родителей. — Доченька, — ласково начал отец, — мы с мамой хотели бы поговорить с тобой. — Неужели, мы всё-таки поедем к тёте Гале? — улыбка осветила лицо Даши, — тебе удалось взять отпуск? Она играла так натурально, что отец купился. Он откашлялся и неуверенно произнёс, глядя в сторону: — Ну, не совсем... мы просто решили, что... Прекрасно зная, что за этим последует, Даша вскочила с места и убежав в свою комнату, хлопнула дверью. До родителей донеслись приглушённые рыдания. Они переглянулись. — Мне кажется, что сейчас не лучшее время говорить ей о разводе, — шепнул отец. — Да, я тоже так думаю. Но ведь ты собрался уйти сегодня? — равнодушно отозвалась мать. — Тебя там ждут. — Ничего, никакой срочности нет. Я объясню Надежде, она поймёт. Душевное состояние дочери для меня важнее! — вздохнул отец. — тем более, возраст у неё сейчас непростой. Переходный. Владиславу было сорок пять лет. И последние три года он жил на две семьи. У его любовницы, Нади, был ребёнок от первого брака, тоже дочь, младше Даши на полтора года. Недавно Надежда родила Владиславу сына, после чего тот принял решение уйти к ней окончательно. Разговор с женой его удивил. Оказывается, жена давно знала о сопернице. Вернее, Татьяна догадывалась, что муж изменяет ей, но ничего не предпринимала. Она любила мужа и надеялась, что он «переболеет». Жалела дочь, которая обожала отца. Теперь Татьяна ругала себя, что не развелась сразу. Владислав любил дочку, и, если бы не она, он давно бы бросил жену. Впрочем, было ещё одно обстоятельство: он с неудовольствием думал, что придётся объясняться со старшей сестрой, Галиной, у которой с Татьяной и Дашенькой была сильная взаимная привязанность. Галина не раз говорила Владиславу, что, если он обидит «девочек», он ей не брат. Галина жила в небольшом посёлке на Азовском море. Обычно семья выбиралась к ней каждый год, однако они не виделись примерно с тех пор, как у Владислава завязались отношения с Надей. Именно потому, что Владик боялся, что старшая сестра раскусит его. Удивительно, но её осуждения он боялся больше всего. **** Когда муж ушёл на работу, и рыдания в комнате дочери стихли, Татьяна постучала к ней в дверь. — Я не пойду в школу, можно? — раздался за дверью голос дочери, — голова болит. — Может, вызвать врача? — засуетилась Татьяна, — или я могу остаться дома, если хочешь. Может, тебе нужен свежий воздух? Можем пойти в парк! — Не надо, мам. Иди лучше на работу, — так же, через дверь ответила Даша. — я посплю и всё пройдёт! — Ты уверена? — всё ещё волнуясь, спросила Татьяна, — открой дверь, я на тебя посмотрю. Послышался шум, и дочь открыла дверь. Она выглядела уставшей, но на губах играла слабая улыбка. — Я просто устала, прости, — успокоила она мать. — Задают много. А ещё я надеялась, что мы на весенние каникулы наконец-то поедем к Гале. — Может, и поедем, — Татьяна поцеловала дочь в лоб. — А папа? — Нет, это вряд ли, — Татьяна подумала не сказать ли дочери правду сейчас, но взглянув на её, не решилась. Даше нужно восстановить силы. — Почему вряд ли? — расстроилась Даша. — Мы же всегда ездили втроём! — Ты же знаешь, папа весь в работе, — презирая саму себя, ответила Татьяна. — Ладно, мне уже пора, опаздываю! Отдыхай, солнышко, вечером поговорим! Она ещё раз поцеловала дочь и поехала на работу. Татьяна работала бухгалтером на небольшом предприятии, и работа не давала ей сойти с ума. Тем временем Даша, едва дверь за матерью закрылась, полезла в интернет, в соцсети. Её интересовала Надежда, та самая, что увела отца из семьи. Она открыла профиль отца и среди «друзей» быстро вычислила ту, которую отец вчера в разговоре с матерью называл «моя Надя». Надежда Птицына, или, как она себя называла, Надин, выглядела молодо и стильно. Даша посмотрела место работы и быстро выяснила, что рекламное агентство, в котором она работает, находится в том же бизнес-центре, где снимает офисы фирма отца. Изучая профиль женщины, Даша обратила внимание на то, что у Надин почти нет друзей. Две-три бабки, и девушка-подросток. Дальше — больше. В профиле Надежды было много совместных фотографий с отцом Даши. Значит, женщина давно не стесняется того, что разбила чужую семью. Их семью! Даше вдруг стало тяжело дышать, она смотрела на счастливое лицо женщины, на её фото с младенцем, и ненависть закипала в её душе, как чёрная, вязкая смола. Даша дала себе слово, что её отец пожалеет. Он был нужен ей намного больше, чем кому-либо, и если он не с ними, то и этой наглой Надин не достанется! Сначала Даша хотела поехать в рекламное агентство, где до родов работала Надежда, но после отбросила эту мысль. Сейчас женщина была в декретном отпуске и это не имело никакого смысла. Даша придумала кое-что получше. **** Марина, выйдя из школы, думала о том, не срезать ли ей путь через гаражи. Мама запрещала ей это делать. Особенно если возвращаешься одна. Но мало ли что эти взрослые говорят! Там, недалеко, недавно ощенилась дворняжка Джулька. И Марина хотела покормить её котлетами, которые ей с большим трудом удалось вынести из школьной столовой после обеда. Обычно все объедки, содержащие хоть сколько-то мяса, забирала себе работница столовой, красномордая Валентина. Она держала у себя на даче двух поросят, и страшно ругалась, если кто-то из детей пытался вынести из столовой что-то кроме хлеба. День был солнечный, и гаражи не казались чем-то страшным. Девочка уверенно свернула к ним. — Эй, Тупицына! — услышала она голос сзади, — что, идёшь доедать объедки? Наблюдавшая за всем этим Даша поняла, что Марину преследуют её школьные врагини. Ведь фамилия Марины была Птицына, а не Тупицына. Не оборачиваясь, Марина шла дальше, а за ней, не отставая ни на шаг, шли две девицы — Лимоева и Зимина. — Тупицына, не волнуйся, мы никому не скажем, что ты ешь (г)овно! — голос Зиминой отразился от гаражей, и вернулся назад нетрезвым смехом. Марина прибавила шагу. — Тупицына ест (г)овно! — синхронно крикнули Лимоева и Зимина, — Тупицына ест... Потом крик резко оборвался, и Марина, мельком обернувшись, увидела, что высокая девушка беседует с её одноклассницами. Марина почти бегом добежала до двора своего дома. Решила подождать, пока все не разойдутся. Нужно донести котлеты до Джульки и налить ей в миску воды, а то у неё не будет молока кормить щенят. Вдруг Марина заметила ту самую девушку, что беседовала с Лимоевой и Зиминой. Та направлялась прямо к лавочке, где сидела Марина. — Зачем ты позволяешь им оскорблять тебя? — спросила девушка. Солнце светило ей прямо в лицо, но она не прикрывалась. Зрачки её светло-коричневых глаз сузились, как у кошки. — А что я могу поделать? Они ждут, что я отвечу. Зачем делать то, чего они от меня ждут? — разумно рассудила Марина. — Меня зовут Ольга, — соврала Даша. — Мы с отцом недавно переехали сюда. А тебя как зовут? — Марина, — ответила девочка, — а что ты им сказала? — Я предупредила, что если они от тебя не отстанут, то мой папа... — Даша многозначительно замолчала и выдала: — заставит их есть (г)овно! Марина невольно улыбнулась, представив эту картину. Она очень скучала по родному отцу. — А кто твой папа? — спросила она с некоторой завистью. «Эх, знала бы ты, кто мой папа» — подумала Даша — «трус и предатель». А вслух выдала первое, что пришло в голову: — Он тренер Российской сборной по гандболу. А твой? — А мой папа... он знаешь... — глаза Марины наполнились слезами. — Он недавно умер. От сердечного приступа. — Как... — Даша не сразу поняла, что речь идёт о родном отце девочки. — а что случилось? Он старенький был, да? — Нет. У меня был самый лучший папа на свете, — вытерла слёзы Марина. Он очень любил нас, но... мама полюбила другого. — Это плохо, — задумчиво кивнула Даша, — но от этого не умирают! — Умирают, я уверена! Мама разбила ему сердце. Он любил нас, очень. И часто повторял, что без нас ему не жить. — Да пил он, как я не знаю кто! — раздался совсем близко хриплый голос, — ты, Маринка, ври, ври, да не завирайся! — Кто это? — кивнула на невесть откуда появившуюся старуху Даша, и покачала головой, — вы бы, бабушка, шли бы себе дальше! — Это моя бабушка, Софа, — девочка прижала к себе сумку, — привет, бабуль. — Привет-привет от старых штиблет! — проворчала старуха и тяжело волоча ноги, пошла дальше. — Бухает, да? — глядя ей вслед, сочувственно произнесла Даша. — Оль, ты не знаешь её, — заступилась за бабушку Марина, — она хорошая, но после папкиной смерти странная стала. Заговаривается. Наверное, у неё, этот, как его... — Старческий маразм? — подсказала Даша. — Ну, типа того, — Марина встала. — Ты извини, мне нужно идти. Тут одно дело важное... Спасибо тебе. — Давай провожу, — вызвалась Даша, — а то вдруг те дуры не ушли. — Ладно, — подумав, согласилась Марина, — только обещай хранить мой секрет! — Обещаю! — с серьёзным лицом пообещала Даша. Через несколько минут они вышли к яме за гаражами, где должна была находиться Джулька с щенятами. Но там никого не было. — Странно, где они? Марина, беспокойно оглядываясь вокруг, стала звать: — Джулька! Джулька! Из ямы послышался слабый писк, и Марина, спрыгнув туда, достала оттуда маленького щенка. Он жалобно плакал. — Ой, какой хорошенький! — протянула руки Даша. — Осторожно! У него, похоже, лапка болит! — Надо отнести его в клинику! — Даша протянула руку, помогая Марине выбраться. — Но у нас нет денег, — возразила Марина. В глазах её задрожали слёзы. — Джульку с щенками наверное, забрал отлов. — У меня есть немного денег, — ответила Даша. — пошли! В клинике врач осмотрел щенка. — У малыша, скорее всего, повреждён позвоночник, — вздохнул он, — ему больно сидеть. Трещина или сильный ушиб. Рентген покажет, но... проще его усыпить. Марина размазывала слёзы по лицу. — А можно вылечить? — спросила Даша. — Теоретически да, — кивнул ветеринар, — Но смысл? Полно здоровых животных ищут пристройства. Здесь лечение займёт длительное время и потребует денег. — Лечите. Деньги будут, — пообещала Даша. И она заплатила из денег, которые откладывала на новый компьютер. Марина, вытерев слёзы, смотрела на Дашу, как на супергероя. Даша радовалась, что у неё на аватарке стояла картинка Лары Крофт, и Марина поверила в её историю про переезд. Девочка называла её Ольгой, и во всём старалась подражать. И даже как-то обмолвилась, что мечтала о такой старшей сестре. Марина приглашала Дашу к себе домой, но та всякий раз отказывалась. Однажды Даша чуть не попалась — они с Мариной чуть не столкнулись с отцом, который шёл проведать Надежду и сына. Даша вовремя шагнула в кусты. Марина потом обыскалась её, но с лёгкостью поверила в объяснение, что ей нужно было «догнать одного человека». И вот настал день, когда отец решился сказать Даше правду. Ему далось это проще — потому что он чувствовал, что дочь сильно отдалилась от него. Словно чувствовала. — Видишь ли, Дарьюшка, — приторно улыбаясь, начал отец, — взрослые люди иногда расходятся. — А иногда живут душа в душу, пока смерть... — Это, к сожалению, не про нас с мамой, — прервал Владислав. Улыбка покинула его лицо. — я обыкновенный человек... У меня есть свои потребности и желания, понимаешь? — То есть, ты ничем не отличаешься от гориллы, папа? Лицо отца вытянулось. Такого он точно не ожидал. — Ты хочешь меня оскорбить... — наконец нашёл он объяснение, — твое желание понятно. Сейчас ты обижена, но пройдёт время, и ты... ты всё поймёшь! — Я не обижена, — разглядывая свои ногти, ответила Даша. — Тогда, ради всего святого, при чём тут горилла? — спросил Владислав. — Горилла действует сообразно своим желаниям и инстинктам, — ответила Даша, — а человек в состоянии ограничивать свои хотелки, если они ранят его близких. — Ну, знаешь... — закрутил головой Владислав, — тут всё гораздо глубже и сложнее, нежели просто хотелки. У тебя есть брат, его зовут Роман. Ему скоро два месяца! — Он всего лишь результат твоих хотелок и безотвественности, — Даша посмотрела сквозь отца. — так что, ты повёл себя, как примат, папочка. Послышался звук пощёчины. Даша, зажимая пылающую щёку, убежала в комнату. Вячеслав почти сразу пожалел о содеянном и пытался просить прощения. Но дочь так и не открыла ему дверь комнаты. Вернувшаяся с работы Татьяна столкнулась с мужем в дверях. — Сказал? — поставила она сумки на пол. — Сказал, — ответил он, понурив голову. — И что она? — Обозвала меня гориллой! — ответил он и со злобой взглянул на жену. — Твоя работа?! Уже настроила её против меня! И обиженный Владислав побежал вниз по ступенькам. От несправедливых обвинений у Татьяны выступили слёзы. Но слово «горилла» — заставило её улыбнуться. Прошло немного времени, и щенка, которого назвали Малышом, нужно было забирать из клиники. Марина пожаловалась подруге, что мама согласна, но вот дядя Владик против. Он считает, что какая-то там дворняга не должна жить в доме, где маленький ребёнок. Даша только ухмыльнулась. Она знала, что дело не в ребёнке. Просто её отец не любит собак. И не только дворовых. — Оль, ну что ты молчишь? — с надеждой смотрела на неё Марина, — может быть, твой папа разрешит тебе взять Малыша себе? — К сожалению, это невозможно, — вздохнула Даша, — у моего отца аллергия на шерсть. Сразу задыхается, опухает и красный становится, как помидор. Нет-нет, я не могу взять, никак. — Что же делать? — губы Марины задрожали, — надо срочно найти Малышу дом. — Или заставить твоего отчима передумать, — шепнула ей старшая подруга. — я знаю, как это сделать. Выслушав её, Даша пришла в ужас. — Нет, я не могу. Давай лучше поищем Малышу дом! Он такой милый! Кто-нибудь, обязательно возьмёт его! — Ага, какие-нибудь твари. Читала про «Хабаровских живодёрок»? — Нет, — в глазах Марины появился страх. — Вот, они брали по объявлениям животных, мучили их, издевались, на камеру снимали... маленьких котят и щенят! — Нет, — заплакала Марина, закрывая лицо руками, — должен же быть другой выход! — Сделай, как я говорю, всё получится! — обняла её Даша. — главное, не отступай от плана! **** Надежда с коляской гуляла в парке, когда ей позвонил Владислав. Голос его дрожал от гнева. — Нам нужно поговорить, — сообщил он, — ты где сейчас? — С Ромочкой гуляю. В Южном парке, — удивилась Надежда. — Оставайтесь там, я сейчас подъеду, — Владислав явно был чем-то встревожен. — Влад, ты меня пугаешь, — Надежда присела на ближайшую лавочку, — что случилось? — Твоя Маринка сошла с ума! — Что? — Надежда ушам своим не поверила, — повтори, что ты сказал! — Это не телефонный разговор! — сухо ответил он, — Жди. Скоро буду. Он положил трубку, оставив Надежду наедине со своими мыслями. Она знала, что у Владислава есть дочь Даша. Знала, когда решила увести его из семьи. Ей не особо был нужен второй ребёнок, просто нерешительность Владислава порвать со своей семьёй начала ей надоедать. Во всей этой «битве» за чужого мужа и отца она совсем забыла про собственную дочь. А после ей стало обидно, что Владислав про Дашу рассказывает много и охотно, а к её родной дочери относится как к прислуге. Надежда посмотрела на беспечное личико спящего сына, так похожего на Влада и подумала: неужели я что-то упустила? Когда Владислав подъехал, она была сама не своя. Накрутила себя так, что руки тряслись. — Что случилось, Влад? — она старалась говорить тихо, чтобы не разбудить спящего в коляске ребёнка. — Твоя дочь меня шантажирует! — громко зашептал он. — Чем? — страшная догадка шевельнулась в душе. — Марина требует, чтобы я согласился взять этого блохастого щена, в противном случае, она пойдёт в полицию и расскажет там, что я её трогал. — А ты... трогал? — с трудом соображая, подняла на него тяжёлый взгляд Надежда. — Надин, ты о чём? — испугался Влад её взгляда и машинально отступил назад. — Я знаю свою дочь! Она не способна на такое грязное враньё! Да, она любит всяких животных, кормит дворовую живность... она чиста душой, — заявила Надежда, и схватилась за голову. — Если она говорит такое... боже мой! Значит, ты всё-таки её трогал! — Надя! Ты сошла с ума вместе со своей Мариной! — закричал Владислав. — Уйди! — закрыв глаза, затрясла головой Надежда. Ребёнок в коляске сморщил мордашку и Владислав перешёл на тихое бормотание: — Я бы никогда не позволил себе подобного! Я нормальный мужик, ты же знаешь! Я оставил жену, родная дочь меня презирает, всё ради вас с Ромкой... почему ты не веришь мне, Надя? — Мне нужно поговорить с дочерью! — Надежда встала, и не глядя на Владислава, покатила коляску на выход из парка. Подъезжая к дому, она заметила дочь во дворе. Марина сидела на качелях. Надежда направилась было к ней, но остановилась. Рядом с качелями стояла... дочь Владислава, Даша. Влад не раз с гордостью показывал Надежде её фото. Надежда покатила коляску к девчонкам. — Мама! — обрадовалась Марина и встала с качелей. — Привет, дорогая, — обняла её Надежда, и обратилась к Даше: — Даша? Вот так сюрприз! Что ты здесь делаешь? — Мам, это Оля, ты ошиблась, — сказала Марина, — моя подружка. Она спасла Малыша! — Так это ты настроила мою дочь... чтобы она шантажировала Влада? — сурово глянула Надежда на Дашу, — что, не можешь простить отца? Марина смотрела то на подругу, то на мать, и ничего не понимала. Наконец, Даша пришла в себя и дерзко вскинув подбородок, заявила: — А вы не думали, что Марине не нравится ваш выбор? Она любила родного отца. А вы, такая же, как мой отец. Знаете кто вы? — Ну? — криво усмехнулась Надежда, — кто? — Горилла! Девушка повернулась и пошла прочь. Марина смотрела ей вслед, открыв рот. Дома у неё состоялся тяжёлый разговор с матерью. Надежда была возмущена тем, что Марину оказалось так легко сбить «с пути истинного». Обе всплакнули, и Марина, пользуясь случаем, уговорила мать взять домой щенка. Она уверяла, что никакой опасности для братика он не представляет. И Надежда согласилась. Марина прибежала в клинику, но врач сказал, что её подружка Ольга уже забрала Малыша. Немного расстроившись, девушка вернулась домой, где она встретила печальную Надежду. — Мам, что случилось? — спросила она, но мать не ответив, вышла. В гостиной громко работал телевизор. Владислав укладывал свои рубашки в открытый чемодан. — Уезжаете? — спросила Марина. Ей почему-то стало грустно. Она больше всего хотела, чтобы Владислав ушёл, но теперь ей стало жалко маму. — Да, — он кивнул, — ты добилась своего! — Я не хотела, — сказала Марина, — простите меня. Он застыл на месте. Потом, аккуратно закрыв крышку чемодана, подошёл к Марине. Он хотел погладить её по голове, но вовремя отдёрнул руку. Испугавшись, как видно, что данный жест будет расценен как домогательство. — Дело не только в тебе, — тихо сказал он. — Дело в том, что моя дочь была права — я, действительно, горилла. Мне некомфортно, и я ухожу! И он ушёл. Владислав был уверен, что бывшая жена примет его обратно. Оказавшись у дверей квартиры Татьяны, он нажал кнопку звонка и поставив чемодан, поправил рукой волосы. За дверью послышался заливистый лай. «Этого ещё не хватало» — с раздражением подумал Владислав. Дверь открылась и из квартиры на него бросился, виляя хвостом, щенок. — Даша, умоляю, убери блохастого! — взмолился отец. Девушка взяла щенка, повизгивающего от восторга, на руки, и тот сразу принялся вылизывать ей лицо. Владислава чуть не вывернуло от такой антисанитарии. — А мама где? — спросил он, стараясь не смотреть на это безобразие. — У неё сегодня второе свидание! — улыбнулась Даша и посмотрела на его чемодан, — подождёшь её? — Нет, я, пожалуй, пойду, — он подхватил чемодан и медленно побрёл по ступеням вниз. Автор: Лютик. История закончилась, а разговор — нет. Напишите в комментариях, что вы почувствовали.
    17 комментариев
    111 классов
    - А я ее не хочу, мам! После того, как родила - ну не тянет! Не могу с ней больше! Пусть уезжает! А изменил я ей потому, что у меня потребность! Да, мужская потребность, которую я с ней удовлетворить не могу, потому как... - Костя рывком отвернулся на табурете от влетевшей на кухню матери. Всем корпусом, всей спиной своей он выражал непоколебимое упрямство и решительность молодого осла. Даже уши его, побледнев и заострившись, говорили о категоричности. - Костя, она тебе жена, а как же ребенок... - Господи... - Костя впился длинными паучьими пальцами себе в шевелюру, - ну как ты не понимаешь! Ну как я могу жить с женщиной, от которой у меня ничего внутри не оживает?! Тут мать подбоченилась, словно этого и ждала, и кинулась на него коршуном: - А ты об чём раньше думал, а? Об чём раньше, когда женился на ней и беременел?! Тогда, надо думать, всё оживало?! - кипятилась она, вся красная и вспотевшая. - Отвяжись наконец! Прилипла, как конский репей! Не твоё дело! - Не моё?.. - задохнулась мать и, тыча розовым пухлым пальцем на входную дверь завопила: - Сейчас же иди и возвращай её! Катись на вокзал следом! Бедная Оксанка после родов оправиться не успела, как с новорожденным должна домой к родителям уезжать?! - Не сможем мы с ней вместе жить! - цедил Костя. - Как без любви? Лучше сразу разъехаться. - Митя, поддержи меня! Чего ты молчишь! - вскинулась она и на мужа. - Жена только из роддома вышла, а он кобелирует! Каково по-твоему? Отец выглянул из-за угла коридора, пригладил рано седеющую щетину, шлепнул губами. - Не по-мужски это, Костя. Как есть не по-мужски. Тут мать права. - Красно дякую и на этом! - отвесила ироничный поклон в его сторону Наталья Михайловна. - Права я в кои-то веки, надо же! Это все твое воспитание, идол проклятущий! Твоё, да, и не надо на меня моргать своими гляделками. Ты сыном отродясь не занимался, мужской чести и ответственности его не учил, - напирала она на мужа, тыча ногтем ему в живот и взбешенно сверкая глазами. - Вот и вышло что вышло! Нравится, а? Жена ему не такая! Не хочет он ее, видите ли! Да кому надо знать что ты хочешь, хотелкин ты наш! Ты ребенка родил, хотелки на этом закончились, и наступила ответственность! А ты - ишь! - хвост набок и пошел по каким-то там "прости господи"! - Нет, это уже невыносимо! - вскричал Костя и резко направился к двери, - Не лезь не в свое дело, это моя жизнь! - громыхал он, обуваясь и проверяя по карманам на месте ли ключи и банковские карты. - Куда собрался? - Да хоть к "прости господи", как ты говоришь. - А Оксана? Ее догонять не будешь? - Нет! Он взялся за ручку двери, и когда уже, выходя, закрывал ее, ему понеслись во след рыдающие слова матери: - Ты еще пожалеешь! Я не удивлюсь, если Оксана всю связь разорвет с тобой, я ее понимаю! Еще сам захочешь ее вернуть, да поздно! Позорище! Хлопок двери прозвучал как выстрел. Наталья Михайловна еще несколько секунд стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, потом медленно опустилась на табурет, который только что освободил сын. Слезы, наконец, прорвали плотину и хлынули по ее пухлым щекам, смешиваясь с капельками пота на верхней губе. — Вот видишь, — тихо сказал Матвей Петрович, появляясь в дверях. В руках он держал кружку с газировкой, которую так и не выпил. — Видишь, до чего докричалась. — Это я докричалась? — вскинулась Наталья Михайловна, но голос ее уже не звенел, а сипел, сорванный криком. — Это я, да? Это ты сына вырастил тряпкой! Я всю жизнь в нем души не чаяла, а он... он... Она не договорила, махнула рукой и уткнулась лицом в ладони. Плечи ее вздрагивали. Матвей Петрович постоял, постоял, потом тяжело вздохнул, подошел, положил свою большую шершавую ладонь ей на затылок. Так они сидели несколько минут — он молчал, она плакала. — И что теперь? — спросила наконец Наталья Михайловна, поднимая опухшее лицо. — Оксана с ребенком одна. Костька наш... урод. А я? Я-то что? — А ты успокойся, — сказал муж, убирая руку. — Война войной, а обед по расписанию. Пойду картошку почищу. — Ты бы еще в гараж свой ушел! — снова завелась было она, но тут же осеклась. Силы кончились. Оксана уехала к себе в Беларусь. Наталья Михайловна узнала об этом от нее самой — Оксана позвонила, когда уже пересекла границу. Голос у нее был ровный, спокойный, без единой слезинки, и это пугало больше, чем если бы она рыдала в трубку. — Наталья Михайловна, вы не волнуйтесь, мы доехали, — сказала она. — Мама встретит на вокзале. Все будет хорошо. — Оксаночка, золотце мое, — запричитала Наталья Михайловна, прижимая трубку к уху так сильно, будто это могло удержать сноху. — Ты прости нас, ради бога. Прости дурака. Он одумается, вот увидишь. Погоди немного, дай ему время... — Не надо, Наталья Михайловна, — перебила Оксана. — Я уже наждалась. И ребенку спокойнее будет. Там у нас, дома, спокойнее. И мама поможет. — Ты нас не бросай, слышишь? — не унималась свекровь. — Мы ж тебя любим. Я тебя как дочь... — Спасибо вам за всё, — сказала Оксана, и в голосе ее на секунду прорезалась теплота, но тут же погасла. — Я позвоню, когда доеду до дома. Покажите Костику дочку, когда созвонитесь, я вам выслала фото. Я не против. Наталья Михайловна хотела еще что-то сказать, но в трубке уже раздались гудки. Она опустила телефон, посмотрела на экран — вызов завершен. Весь следующий месяц она жила в каком-то полусне. Днем — работа, вечером — домашние хлопоты, а в промежутках — бесконечные, изматывающие разговоры с Костей. Она зудела над ним каждый день. Костя съехал от родителей к знакомому, снял у него комнату. Сначала он отвечал нехотя, односложно, но Наталья Михайловна была упряма, как танк. — Мам, я занят. — Чем ты занят? Тем, что жизнь свою ломаешь? Ты дочку хоть желаешь увидеть? Костя молчал. — Оксана видео присылает, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Такая девочка растет, Костик. Улыбается уже. На тебя похожа, нос такой же, курносый. Ты бы посмотрел... — Мам, не начинай, — глухо говорил Костя. — А что не начинать? Я тебе правду говорю! Не для себя стараюсь, для вас! Вы ж семья! Ты как себе жизнь представляешь? В тридцать лет один, с горем пополам снимаешь какую-то конуру, а Оксана с твоей же дочкой в Беларуси одна... — Я алименты буду платить, — перебивал Костя. — Алименты! — взрывалась Наталья Михайловна. — Алименты — это не отцовство! Ты отцом быть хочешь или просто кошельком? Кость, ты подумай... И так каждый день. Капало, капало, капало. Наталья Михайловна и сама не заметила, как в сыне что-то надломилось. Или, может, не надломилось, а проросло — то зерно сомнения, которое она упорно засевала в него своими разговорами. Однажды вечером он позвонил сам, что было редкостью. — Мам, — сказал он. Голос был странный, будто он на что-то решился. — А ты думаешь, если я... ну, съездить к ней? Поговорить? Наталья Михайловна аж присела на стул, чтобы не упасть. — Думаю, Костя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало. — Думаю, что это единственное, что ты сейчас можешь сделать по-мужски. — А если не захочет? — Захочет, — твердо сказала Наталья Михайловна, хотя в душе снова зашевелился червячок сомнения. — Ты главное — не пасуй. В ноги упади, если надо. Скажи, что дурак, что понял всё, что жить без них не можешь. — А если я не могу только без дочки жить? Да и по Оксанке как-то соскучился. — спросил Костя, и в голосе его прозвучало столько тоски, что Наталья Михайловна почувствовала, как сжимается сердце. — Вот и скажи ей это, — ответила она мягко. — Самое главное. Остальное приложится. — Поеду, — сказал Костя после долгой паузы. — Только... ты со мной, мам? Я один боюсь, язык заплетется. Наталья Михайловна закрыла глаза. С одной стороны, она понимала: взрослый мужик, тридцать лет, должен сам разбираться со своей жизнью. С другой — если она не поедет, если не подстрахует, всё может пойти прахом. Сын — не боец. Слова нужные подберет не те, начнет мямлить, Оксана его гордого и не пустит на порог. — Конечно, поеду, — сказала она. — Мы все поедем. Отец за руль сядет. — А надо всем? — замялся Костя. — Надо, — отрезала Наталья Михайловна. — Чтоб видели мы все, как ты прощения просишь. Чтоб запомнил. И чтоб она видела — мы за нее горой. Матвей Петрович, когда узнал о плане, долго молчал. Потом спросил: — А может, не надо нам туда? Сами разберутся? Чужая семья, она... — Какая чужая? — вскинулась Наталья Михайловна. — Это наша семья! Внучка наша! И Оксана — дочь нам, я так считаю. Если мы сейчас не поможем, потом поздно будет. Матвей Петрович вздохнул, почесал затылок и пошел проверять машину. Через три дня, в пятницу вечером, они выехали. «Логан» был набит под завязку: в багажнике — гостинцы для Оксаниной мамы, домашние заготовки Натальи Михайловны, детские вещи, которые она купила. Костя сидел на заднем сиденье, нервно теребил ремень безопасности и смотрел в окно на убегающую трассу. Наталья Михайловна на переднем сиденье то и дело оборачивалась к нему, подбадривая взглядом. — Не ссы, — сказал Матвей Петрович, когда они уже подъезжали к границе. Неожиданно, по-своему, но как-то по-отцовски. — Что будет, то будет. Ты главное — правду говори. — Я и буду, — буркнул Костя из-за спины. Наталья Михайловна промолчала, но про себя подумала: «Эх, сынок. Правда твоя сейчас — последнее дело. Ты прощения просить едешь, а не правду о своей мужской потребности рассказывать» Границу проехали быстро. Белорусская сторона встретила их ровным асфальтом и аккуратными, прибранными деревеньками. Наталья Михайловна смотрела по сторонам и думала: вот где Оксана выросла. В этой чистоте, в этом порядке. И как ей, такой основательной, такой домашней, было с нашим Костей, вечно раздолбаем? Как она вообще его терпела столько времени? Оксанин дом стоял на окраине небольшого городка. Белый, с синими ставнями, окруженный высоким забором из профнастила. Когда «Логан» остановился у калитки, Наталья Михайловна увидела, как задернулась занавеска на окне. Значит, видели, ждали — или, наоборот, опасались. — Ну, с богом, — сказал Матвей Петрович, выключая двигатель. Костя вышел из машины последним. Стоял у калитки, переминался с ноги на ногу, как школьник перед кабинетом директора. Наталья Михайловна взяла его за руку — холодная, дрожит. — Пойдем, — сказала она твердо. — Нечего стоять. Калитка открылась не сразу. Им открыла Оксанина мама, Людмила — женщина крепко сбитая, низенькая, волосы курчявые черные - похожая на казачку не только своим видом, но и проницательными, зоркими глазами. Оксана пошла в нее — та же стать, та же прямая спина. — Здравствуйте, — сказала она без улыбки. — Проходите. Их провели в дом. На кухне, в углу, стояла Оксана. Она держала на руках дочку — та спала, уткнувшись носом в материнское плечо. Оксана не двинулась с места, не поздоровалась, только смотрела на вошедших тяжелым, неподвижным взглядом. За месяц без мужа она словно бы еще больше окрепла, еще плотнее сбилась — плечи шире, руки сильнее, налитые, лицо спокойное, как у статуи. И только в уголках губ затаилась горечь. Костя остановился в дверях, не в силах сделать шаг. Смотрел на дочку, на жену, и лицо его медленно менялось — от испуга к вине, от вины к боли.
    21 комментарий
    142 класса
    Тамара давно почувствовала, что у них в семье нелады. Муженек с утра надушится так, что чихать хочется, хвост свой распушит, как соседский индюк и из дома… А вот куда спрашивается ходить в деревне пенсионеру, да ещё и принаряженому? Непонятно. Вот и решила женщина проследить за супругом. Хотя конечно же можно было обратиться к Варваре, та про всех и всё знает, но позориться не хотелось, лучше уж самой разузнать. Тем более, что приблизительно догадывается, где он днями бывает. Тамара некоторое время наблюдала через окно, как супруг выкатывал из сарая велосипед. -Ишь, вчерась на спину жаловался, а седни козликом прыгае, — проворчала она, -А я ему ещё её растирала, а надо было скипидарчиком кой-чево другое натереть, — дождалась, когда тот выедет со двора и рванула вслед со своим транспортом, лисапедом, так она его называла. Как и предполагала, её козлик прибыл на зерноток, именно там трудилась кладовщицей Анна, шустрая бабенка сорока лет. Тамара устроила наблюдательный пункт неподалёку от склада, сделала вид, что рвёт молоденькую травку для кролей, а сама время от времени поглядывала. Вот дед нырнул в карман, извлек оттуда горсть жареных семечек, насыпал их в подставленную ладонь дамы. -Значица, Тома пожарила, чтоб ты старый пень раздавал всем подряд! — мысленно возмутилась супруга, -А она, Анька эта вон, как лыбется, а ведь у самой мужик и дети имеются… -Теть Том, вам помочь? — возле неё нарисовался завтоком Алексей, бывший одноклассник дочери. -Да не, я сама… — торопливо отказалась женщина. -Дядь Ваня нас частенько навещает, — проследил за её взглядом Алексей, -Анекдоты травит и откуда только знает столько… -Ну да, а дома, как сыч сидит, слова лишнего не вытянешь, — проворчала мысленно Тамара. Ей всё стало ясно, перед кем ейный мужик так распинается… -Теть Том, а траву забыла, — крикнул ей вдогонку Алексей, но она не стала останавливаться. Дед вернулся в этот раз рано. Недовольный, брови нахмурены. -Ты че, следила за мною? — сразу с порога накинулся с упрёками. -Да, и убедилася, че ты на старости лет молодуху себе завёл, — не стала отказываться Тамара. -Не мели ерунду, — рявкнул он, -Мне, че с людями и поговорить нельзя? Я возле юбки твоей торчать должен? И жрать давай побыстрее, — сел на лавку, вытянул ноги и приготовился. За пятьдесят с лишним лет совместной жизни привык, что его слово закон, как скажет, так и будет. -Картошечки нажарила, борщ есть, будешь? — привычно захлопотала жена. -Давай, — снисходительно разрешил поухаживать за собой. -Ой, — вдруг ойкнула супруга и согнулась, -В спину вступило… -И че? — равнодушно спросил тот. -Достань сам с погреба грибочки, — попросила жалобно. Дед нехотя поднялся, открыл крышку подполья, -Туточки? — нашарил банку. -Не, спустися пониже, тамочки в самом углу. Иван шагнул вниз и в это время лестница исчезла, а крышка захлопнулась. -Ты че, сдурела? — ошарашенно выкрикнул супруг, пытаясь добраться до крышки, но не тут то было. В своё время он постарался, вырыл подполье выше человеческого роста и длиной более трех метров. Здесь хранили всё, запасы на зиму, пустые банки, бочки из-под солений, да и так по мелочи. -Открывай живее, — уже заорал не своим голосом. А ответ тишина. -Ну не будет же меня баба-дура вечно тут держать, — рассудил Иван и немного подуспокоился, решил шибко не надрываться, всё равно откроет, как миленькая. И точно, крышка приоткрылась. -Держи! — в подпол полетела старая шуба, -Спать на ней будешь, — и крышка захлопнулась. -Я на двор хочу, по большому, — Иван понял, что супруга не шутит и нашёл выход. Ведь не откажет, иначе в доме задохнутся потом. -А ты у нашего кота Васьки научися, — незамедлительно последовал ответ. Котяру они частенько в подпол закидывали, чтобы он мышей гонял, а пол земляной, он и приспособился. -Меня хватятся, — привёл последний довод. -И кто? Анька твоя? — захохотала, как ненормальная, -Пущай токо посмеет сюда заявится, все патлы выдеру, шоб на чужих мужиков не заглядывалася. -Дура! — выкрикнул Иван, но в ответ услышал только удаляющиеся шаги… Дед сидел в подполье уже целую неделю, ни жалобы, ни угрозы не помогали. Он никак не мог понять, что случилось с его покорной женой, ведь сроду слова против не говорила. Всегда держал её в строгости, а вот учил похоже маловато, нужно было поболе, тогда б не посмела. Вон молодых жеребцов только так обламывал, как шёлковые становились, так и бабу надо было. Голодом она его конечно не морила, но и разносолов не предлагала. Сала шматок, да хлеба кусок, вот и вся еда. Хотя к ним были ещё и припасы из подполья, грибочки в фляге, огурчики солёные, да капуста квашеная в бочке. А сквозь щели пола можно было различить, когда ночь, а когда день. -А помнишь, как ты на меня суп вылил, когда я его пересолила, — Тамара пользовалась моментом и высказывала всё, что накопилось за многие годы. Садилась на полу, рядом с крышкой от подполья и говорила… -Но ты ж и вправду пересолила, — устало отозвался Иван. -А то, што ошпарил и у меня на всю жизнь шрам остался на руке? -Я ж извинился, дажеть корову вместо тебя доил, — напомнил он ей. -А я не простила, — помолчала немного и продолжила, -А помнишь… Иван уже и уши руками прикрыл, чтобы не слушать. Какая же баба ему злопамятная досталась. Все ведь так живут и ничего… Через две недели стариков навестил внук Вовка. -Бабуль, привет, — весело поприветствовал, -Покормишь… — и присел за стол. Парень хоть и невысокого роста, но крепкий, рыжий, почти огненный, чуб. -Как же ты на деда похож в молодости, — поразилась Тамара, наливая борща в миску. -Ты уже говорила, — напомнил, что слышит это при каждой встрече, -Кстати, а где дед? Что-то не видно его, — заозирался вокруг. -Занят шибко, — бабуля не сдержалась и захихикала. И в это время из подполья донеслись невразумительные звуки. -Кто там? — внук изумленно округлил глаза. -Да козлище один… Тебе може добавочки? — перевела разговор Тамара. -Ну вы даёте, козлов развели, — Вовка потянулся, -Не ба, наелся, больше не могу.
    10 комментариев
    105 классов
    Анна Сергеевна уходила в лес всегда рано, ещё до того, как над деревней как следует светлело небо. В этот час мир был тихим, будто не проснулся до конца, и только старая калитка у её дома скрипела по-особенному жалобно, словно каждый раз спрашивала: «Опять одна?» Анна на такие вещи давно внимания не обращала. Привыкла. Ко многому привыкла. К тишине в доме. К одиноким вечерам. К тому, что зимой нужно самой колоть лёд у колонки, а летом — самой поправлять перекосившийся забор. К тому, что в деревне люди то уважают её, то посмеиваются, называя знахаркой, хотя никакой знахаркой она себя никогда не считала. Она просто знала травы. Знала, когда лучше собирать зверобой, а когда силу набирает душица. Знала, где в овраге растёт корень, помогающий от бессонницы, где на сырой поляне искать нужный лист для заживления ран, а где лучше не трогать ничего, потому что сама земля там тяжёлая и недобрая. Этому её учила ещё бабка Варвара, женщина строгая, немногословная, из тех, кто мог одним взглядом пристыдить сильнее, чем иной человек криком. Бабка говорила: «Лес не любит жадных и болтливых. Кто идёт в него за добром — с тем поделится. Кто за корыстью — того сам запутает». Анна помнила эти слова всю жизнь. В деревне Осиновке её знали все. Невысокая, сухонькая, с прямой спиной, несмотря на годы, с тёмным платком на голове и удивительно ясными серыми глазами. Ей было пятьдесят восемь, но старухой её никто не называл. В её лице была та усталая, спокойная сила, которая появляется только у людей, слишком много переживших и не озлобившихся. Жизнь у Анны сложилась не так, как мечталось в юности. Муж её, Николай, был человеком хорошим, работящим, но прожил недолго. Сгорел за три месяца — так в деревне говорили про тех, кого внезапная болезнь уносит, не оставляя времени ни свыкнуться, ни попрощаться как следует. Сын Егор после армии остался в городе. Сначала звонил часто, потом всё реже, потом женился, потом развёлся, потом куда-то уехал на заработки, и связь с ним стала такой тонкой, что Анна уже сама боялась её трогать, словно старую нитку. Не рвала, нет. Но и не дёргала лишний раз. Только ждала. Как ждут матери — без шума, без жалоб, с болью, которую никому не показывают. В тот день она пошла далеко. Обычно нужные травы собирала ближе к знакомым местам, за речкой, у каменной гряды, но накануне к ней приходила Валентина Петровна, соседка, просить что-нибудь для внучки. Девочка тяжело болела после зимы, ослабла совсем, ничего не ела, не спала. Анна обещала собрать корень кровохлёбки, дикий чабрец и ещё кое-что редкое, что росло дальше, в северной части тайги, где почва была другой. Ей не хотелось идти так далеко, да и погода стояла странная — душная, тяжёлая, будто собиралась гроза, — но обещание есть обещание. С самого утра воздух был каким-то напряжённым. Лес встретил её влажной тишиной. Птицы кричали не так звонко, как обычно, а под ногами земля пружинила, напитанная ночной сыростью. Анна шла медленно, осторожно, привычно отмечая взглядом знакомые ориентиры: сломанная ель, муравейник у старого пня, низкая лощина, где весной долго лежит снег. Всё было как всегда и в то же время не так. Ей несколько раз показалось, что где-то далеко слышится странный гул, но потом он исчезал, и она списывала это на ветер. К полудню корзина была уже наполовину полной. Анна присела на поваленное дерево, достала из узелка кусок хлеба, яйцо и огурец, перекрестилась и только собралась перекусить, как лес вдруг сделался совсем тихим. Не просто спокойным — мёртвенно тихим. Ни шороха, ни крика птицы. Даже мошкара будто отступила. Анна замерла с хлебом в руке и подняла голову. — Что-то не так… — тихо сказала она самой себе. Она не была пугливой женщиной. За жизнь приходилось и волков зимой слышать, и медвежьи следы видеть, и в буран одной из леса выходить. Но эта тишина была другой. Не природной. Чужой. Анна встала, поправила платок, взяла корзину и пошла дальше уже без прежнего спокойствия. Через несколько минут до неё донёсся запах — резкий, металлический, смешанный с гарью и чем-то ещё, неприятным, не лесным. Она остановилась, нахмурилась, а потом, забыв о травах, стала пробираться сквозь молодняк туда, откуда тянуло этим запахом. Ветки цеплялись за юбку, сапоги вязли в мягкой земле. Ещё несколько шагов — и деревья вдруг расступились. На поляне, надломив молодые сосны и выжегши круг тёмной земли, стоял вертолёт. Анна сперва даже не поверила своим глазам. Не то чтобы вертолётов она никогда не видела, но здесь, в глуши, где и трактор-то лишний раз не услышишь, эта машина казалась чем-то почти нереальным. Тёмный корпус был перекошен. Одна лопасть винта отломилась и лежала в стороне. Стекло кабины пошло трещинами. На боку — глубокая вмятина. Видно было сразу: сел он не по своей воле. В деревне уже несколько дней говорили о пропавшем богаче. Кто-то из районных привёз новость: будто где-то над северной тайгой исчез личный вертолёт известного предпринимателя. Имя называли разное, но все сходились в одном: человек очень богатый, городской, из тех, про кого по телевизору говорят. Анна слушала эти разговоры краем уха. Её не интересовали чужие миллионы. Но сейчас сердце у неё сжалось. Значит, не слухи. Она медленно подошла ближе. Дверца была приоткрыта. Рядом на земле валялась мужская сумка, бутылка воды, какой-то чёрный плащ. Ни криков, ни движения. Только этот запах гари и тишина. — Эй! Есть кто живой? — крикнула Анна. Никто не ответил. Она ещё раз позвала, уже громче. Всё равно тишина. И всё же уйти она не могла. Если там раненые? Если кому-то нужна помощь? Собравшись с духом, Анна подошла к кабине и заглянула внутрь. И в ту же секунду её будто холодом облило. На переднем сиденье находился мужчина. Дорогая куртка, крепкие руки, часы на запястье — всё в нём говорило о достатке, но лицо было серым, неподвижным. Голова чуть склонилась набок. Анна сразу поняла: живым он не был. Но побледнела она не от этого. На заднем сиденье, свернувшись под курткой, лежал мальчик. Тонкий, совсем ещё ребёнок, лет одиннадцати-двенадцати. Бледный до синевы. Слипшиеся от пота волосы на лбу. И такие худые руки, что сердце у Анны болезненно дёрнулось. — Господи… Да он же совсем дитя… — сорвалось у неё. И тут мальчик едва заметно шевельнулся. Анна вздрогнула, тут же распахнула дверцу шире и полезла внутрь, забыв о страхе. Ребёнок был горячий, как печка. Лицо в испарине, губы потрескались. На плече наскоро наложена повязка, вся пропитанная бурым пятном. Но он дышал. Слабо, неровно, с хрипом — но дышал. — Слышишь меня? Милый, слышишь? — быстро заговорила Анна, осторожно касаясь его щеки. Мальчик открыл глаза. Взгляд был мутный, испуганный, совсем не детский. — Папа… — хрипло прошептал он. Анна сжала губы. — Я не папа, родной. Я помогу. Только не отключайся, слышишь? Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался еле слышный стон. Анна огляделась. Внутри кабины было душно, тесно, внизу валялись какие-то бумаги, аптечка, термос, плед. Она первым делом вытащила флягу, смочила платок и приложила мальчику к губам. — Вот так… по капельке… не спеши… Ребёнок жадно втянул воду, закашлялся. На переднем сиденье, у мёртвого мужчины, лежал телефон и кожаная папка. Анна машинально это заметила, но сейчас думать о таком было некогда. Нужно было спасать живого. До деревни было далеко. Тащить мальчика одной — почти невозможно. Но и оставить его здесь было страшно. Она понимала: если побежит за помощью, потеряет часы. А каждый час сейчас мог стоить ребёнку жизни. Анна всегда считала, что в тяжёлый момент человек не столько выбирает, сколько просто делает то, что должен. Она быстро сняла с себя тёплую кофту, свернула под голову мальчику, из пледа и найденной верёвки кое-как соорудила волокушу. Сначала вытащила его из кабины — осторожно, со стоном, со слезами в собственных глазах от страха причинить боль. Мальчик опять на миг пришёл в себя. — Не… не говорите ей… — Кому, золотой мой? — Маме… что… папа… Он не договорил, провалился в забытьё. — Потом, родной, потом, — шептала Анна, хотя он её уже не слышал. Каждый шаг назад по лесу давался ей через силу. Она была не молодой женщиной, а дорога шла в горку, через корни, кочки и мокрые кусты. Волокуша цеплялась, руки горели, спина ломила так, что несколько раз темнело в глазах. Но стоило Анне посмотреть на бледное лицо мальчика, как неизвестно откуда брались силы. — Терпи, маленький. Терпи. Сейчас дойдём. Сейчас, мой хороший… — повторяла она, будто заговаривая не только его, но и себя. К вечеру она добралась не до деревни, а до старой охотничьей избушки у ручья. Место это она знала давно. Там иногда пережидали дождь грибники или охотники, а зимой ночевали лесники. Избушка была ветхая, но сухая. Внутри — лавка, стол, печка и старый сундук. Анна уложила мальчика на лавку, развела огонь, согрела воду. Руки дрожали так, что кружка звенела о стол. Она сняла с ребёнка мокрую рубашку, осторожно осмотрела рану. Повязка была наложена кое-как, видно, сам отец перевязывал как умел. Кость, кажется, цела, но рана воспалилась, жар был сильный. Анна промыла её, заново перевязала, дала несколько капель настоя, сбила жар холодными тряпками. Потом сидела рядом почти всю ночь, подбрасывая дрова в печь и слушая, как мальчик то стонет, то зовёт отца. Ночью он внезапно схватил её за руку. — Не отдавайте… папку… дяде Глебу… Он плохой… Анна замерла. — Какому Глебу? Но мальчик уже снова метался в бреду. Наутро, едва рассвело, Анна побежала к просеке, где иногда ловила связь. Телефон у неё был старенький, кнопочный, и толку от него в тайге почти никакого, но на пригорке, если повезёт, одна палочка появлялась. Она звонила в фельдшерский пункт, участковому, потом ещё куда-то, пока не добилась, чтобы её услышали. Говорила коротко, быстро, запинаясь от усталости: нашла вертолёт, один погибший, ребёнок живой, нужен врач, срочно. Когда она вернулась к избушке, мальчик лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. — Очнулся? — тихо спросила Анна. Он перевёл взгляд на неё. — Вы… кто? — Анна Сергеевна. Из Осиновки. А ты? — Кирилл… — Ну и слава Богу, Кирилл. Помощь уже едет. Он не обрадовался. Наоборот, в глазах мелькнул испуг. — Нет… не все… нельзя всем… — Что нельзя? — Им нельзя верить… Анна села рядом. — Кто «они»? Но мальчик лишь сжал губы. Через несколько часов приехали спасатели, полиция и врач из района. Людей на поляне было столько, будто вся тишина тайги разом треснула и разлетелась. Анну расспрашивали, записывали её слова, просили показать место. Кирилла погрузили в машину, а перед тем как увезти, он снова схватил её за руку — слабой горячей ладонью. — Папка… у вас? Анна вспомнила кожаную папку, которую машинально прихватила, когда выбиралась из вертолёта, чтобы она не потерялась в грязи и ветках. — У меня. — Только… маме… Она кивнула. Вечером вся Осиновка уже знала: погибший — Виктор Белозёров, крупный бизнесмен из Москвы, человек богатый и известный. Газеты, телевидение, полиция — всё завертелось так, словно их маленькая деревня вдруг оказалась в центре большой чужой жизни. У магазина только и разговоров было, что о вертолёте, деньгах, тайнах, наследстве. Кто-то жалел. Кто-то завидовал даже мёртвому. Кто-то шептал, будто дело нечистое. Анна слушала молча. Ей было жаль только мальчика. Дома она достала папку и долго смотрела на неё, не решаясь открыть. В конце концов всё-таки раскрыла. Внутри лежали бумаги, распечатки переводов, какие-то фотографии, флешка и несколько листов с пометками от руки. Анна мало что понимала в делах больших людей, но даже ей было ясно: это не просто семейные документы. Что-то серьёзное. Что-то такое, из-за чего ребёнок, едва живой, шептал: «Не отдавайте». На следующий день к ней приехали двое. Мужчина лет сорока в дорогом пальто и молодая женщина с идеально уложенными волосами. Представились помощниками семьи. Говорили мягко, вежливо, но взгляд у мужчины был неприятный — липкий, холодный. — Анна Сергеевна, мы знаем, что вы нашли место крушения. Это большая помощь. Семья Виктора Павловича вам очень благодарна. — За благодарность спасибо, — спокойно сказала она. — Только у меня корова не доена. Говорите по делу. Он чуть улыбнулся. — Возможно, среди вещей погибшего вы обнаружили документы. Нам нужно их забрать, чтобы не допустить утечки личной информации. — А вы ему кто? — Я его деловой партнёр. А это юрист компании. Анна внимательно посмотрела на женщину. Та отвела глаза первой. — Мальчик просил передать только матери, — сказала Анна. — Кирилл сейчас в тяжёлом состоянии, он мог бредить, — быстро произнёс мужчина. — Вы же понимаете, что у бизнесмена такого уровня есть важные бумаги. Их нельзя держать у себя дома. — А я у себя дома ничего лишнего не держу, — ответила она. Улыбка с его лица исчезла. — Не советую вам осложнять ситуацию. — А я не люблю, когда мне советуют в моём доме, — так же тихо сказала Анна. Они уехали, но после их визита ей стало по-настоящему тревожно…
    15 комментариев
    95 классов
    — Ломать? – усталый усатый мужчина безразлично смотрел на участкового. — Да, видно, придется. Битый час стучим уже. А точно дети в квартире? – участковый повернулся к Марии Степановне, соседке Смирновых по этажу. — Не знаю я! Да я вообще ни их, ни мать уже дня три как не видела. Ни достучаться не могу, ни докричаться. Думала уехали они. — Точно не уезжали? — Да некуда ей! Санаторий не дали. Значит, должна быть дома. — Ясно. Ломай! – участковый вытер вспотевший лоб платком и кивнул Петровичу. Хлипкая дверь поддалась сразу. Мария Степановна охнула и зажала нос рукой. Вонь, идущая из квартиры, была невыносимой. Лето выдалось на редкость жарким… — Что же это… — Мария Степановна шагнула было к двери, но участковый остановил ее. — Стойте на месте! — Почему? — Нельзя туда. Сейчас группу вызову. Детей позовите отсюда. Если… Может сами выйдут. Мария Степановна минуту смотрела на него недоуменно, но потом вдруг сообразила и всхлипнула. — Катя, Дашенька! – голос ее сорвался, и она закрыла лицо ладонями. В ответ была тишина. Ни ответа, ни движения. Группа приехала быстро, почти одновременно со скорой. — Что там? – врач остановился на пороге, ожидая разрешения следователя. — Сами не знаем пока. – Мария Степановна, которая нервно ходила по лестничной клетке, остановилась. – Детки там, доктор. Две девочки. Два и три годика. И мама их… — Дети? В таком кошмаре? – врач без разрешения перешагнул порог и окликнул следователя. – Могу пройти? Дети в квартире есть? Дети были. Мария Степановна поняла почему они не вышли, когда она звала их, только когда увидела, как врач вынес на руках младшую, Дашу. Почти сутки, запертые в ванной, они совсем обессилели и даже на помощь позвать уже не могли. — Дашенька, детка! – Мария Степановна кинулась к врачу. Ребенок лежал на руках у медика без движения. Худенькая светловолосая девочка с трудом открыла глаза и глянула на соседку. — Дашутка, это я, баба Маша. Девочка моя, как же так? – Мария Степановна всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. – Куда вы ее? — В детскую больницу. В областную. — Я с вами поеду! — Да как угодно. Вы про этих детей хоть что-то знаете? — Все знаю. На глазах росли. — Тогда давайте. Там точно вопросы будут. Девочек погрузили в машину, и Мария Степановна уехала с ними в больницу, что было к лучшему, потому что она уже не увидела, как после осмотра выносили из квартиры Светлану. Очередная ссора с нетрезвым гражданским мужем стоила ей слишком дорого. Свету баба Маша знала с рождения. С ее матерью они работали на одной фабрике и вместе получали квартиры. Маленькие, однокомнатные, похожие на клетушки, но свои. — Маш, за что мне такое счастье-то? – Елена, мать Светы, ходила по квартире, заглядывая в каждый уголок. – Я ведь и не думала, что дадут! — Так и не дали бы, Ленок. Если бы Катя Мирошина не уехала с мужем, так она бы получила. Так что радуйся! — А я и радуюсь! Ох, как радуюсь! Маленькая Светка, засунув палец в рот, сидела на полу посреди комнаты и разглядывала обои в цветочек. — Ты не забудь начальнику цеха спасибо сказать. Он тебе квартиру-то выбил. Не положено одиночкам. Но он-то знает, что у тебя, кроме Светки, никого, вот и расстарался. Хороший он человек, дай Бог ему здоровья! Лена кивнула и подхватила на руки дочку. — Светик! Смотри, как здорово! Будем мы жить здесь долго и счастливо! Да? Счастливо у них получилось, а вот долго… Лены не стало, как только Светлана окончила школу. Мечты матери о том, что судьба обойдет стороной ее девочку и выдаст ей билет посчастливее – не оправдались. Учиться Света не пошла. Как прожить на стипендию? На фабрике ее пристроили в память о матери и скоро она уже неплохо зарабатывала, отложив на потом свое желание работать в школе учительницей. Михаил появился в ее жизни, когда Свете исполнилось уже двадцать шесть. По всем меркам – «перестарок». В их городке девушки либо уезжали на учебу, либо выходили замуж очень рано и к двадцати имели как минимум одного ребенка. Поэтому, для скромной Светы, которая не любила лишнего внимания и стеснялась даже заговаривать с парнями, Михаил стал «светом в окошке». Светила эта лампочка правда очень уж тускло и пользы от нее было слишком мало, зато вреда – сколько угодно. Елена никогда не поднимала руку на дочь. Светка была послушной и очень ласковой. Мать же старалась дать ей максимум тепла, на которое было так богато ее сердце, стараясь заменить этим отсутствие каких-то материальных благ. Хотя девочка от этого и не страдала никогда. Светка была одета не хуже других, а конфет ей доставалось в разы больше, чем любому другому ребенку в ее окружении. Лена дружила с продавщицей местного магазинчика, и та ей доставала такие дефицитные в то время сладости. — Балованная она у тебя, Лен! По жизни сложно будет… — качали головой подруги, но Лена их не слушала. — Когда еще и кто ее побалует? Пусть хоть у матери порадуется. С появлением Михаила Света быстро забыла, что такое «баловство». После рождения Кати она в скором времени поняла, что теперь в ловушке и выбраться из нее сил не хватит. Своего жилья у Михаила не было и он, со своим небогатым скарбом, перебрался в квартиру Светы. И через год, после рождения Кати, Света поняла, что она больше ни себе, ни своей квартире не хозяйка. Скандалы сменялись редкими днями затишья, а потом все начиналось по новой. Даша появилась на свет раньше времени. Света, вся в синяках и со сломанными ребрами, отвернувшись к стенке плакала, не желая даже взглянуть на дочку. — Почему не уходишь от него? – санитарка шуровала шваброй под кроватью Светланы и сердито отчитывала ее. – Идти некуда? Или так любишь? — Выгнать не могу… Не уйдет он. И не люблю уже давно. Так, привыкла… — Ну и… ох, девка, слов-то не подберу на тебя! – санитарка, которая была возраста матери Светланы, подбоченясь, смотрела на бледную как полотно, женщину. – Себя не жалеешь, детей пожалела бы! Или хочешь, чтобы они такою же жизнь прожили? Света, которой уже давно было все равно, что с ней происходит, дернулась и испуганно глянула на младшую дочку, лежащую на ее руках. — Нет… — медленно сказала она. – Не хочу! Она вдруг вспомнила, как мать любила ее, как баловала, отказывая себе во всем. Как они единственный раз за всю Светкину жизнь ездили в санаторий на море. И как она удивленно смотрела тогда на людей, которые так отличались от них. Особенно запомнилась ей девочка в красивом, розовом, в горох, платьице и шляпке. Именно эта самая шляпка наповал сразила тогда Свету. Ей казалось, что девочка эта какая-то принцесса, неведомо как оказавшаяся в этом санатории. И Светка совершенно не замечала ни то, как капризно отодвигала от себя тарелки эта красавица, ни полноватую, скандальную маму этой принцессы, регулярно устраивавшую истерику по поводу «неправильно» сваренной каши, которую отказывалась есть ее дочка. Лена тогда, посмотрев на то, как тоскливо Светка разглядывает эту девочку, обошла весь городок, но нашла ей такую же соломенную шляпку с лентой. Светка ее надела всего лишь два раза, ведь они уже собирали вещи, чтобы вернуться домой. Но то, как мама поступила тогда, навсегда запомнилось ей. Это шляпка так и висела на стене в ее комнате, напоминая Светке о том, какой должна быть мать для своих детей. Вернувшись из роддома, Света через пару дней собрала вещи Михаила и попросила его съехать. Скорая, которая приехала на вызов Марии Степановны, госпитализировала Светлану сразу. Только месяц спустя ее выписали из больницы, и она смогла вернуться к детям. Михаила посадили. Почти три года Света жила спокойно. Письма, которые приходили из колонии, она не читая рвала на самые мелкие кусочки. Возвращаться к прежней жизни она не хотела. Мария Степановна присматривала за детьми, стараясь хоть как-то помочь Светлане. Своих внуков у нее не было, и она всем сердцем привязалась к двум маленьким девочкам, которые так напоминали ей любимую подругу. У Кати были бабушкины глаза, а Даша вообще была похожа на Лену так, что впору было поверить в реинкарнацию. Баба Маша пропустила тот момент, когда вернулся Михаил. Она уезжала на дачу, а вернувшись, не смогла достучаться до соседки. Решив, что Света уехала с девочками в санаторий, который ей давно обещали, так как у обеих девочек были проблемы с легкими, Мария Степановна только два дня спустя, случайно встретив на улице Светкину подружку, узнала, что путевок и в этот раз Светлане не досталось. Недолго думая, Мария Степановна развернулась и отправилась прямо к участковому. Михаила нашли через несколько дней. Он ничего не отрицал. Светлану проводили. Женщины горько плакали, понимая, что их жизнь не так уж отличается от той, что выпала на долю этой красивой сейчас, как статуя, молодой еще женщине. И это понимание выворачивало наизнанку душу, отказывающуюся принимать страшную правду. Выхода из этого тупика почти не было. Светлана была тому примером. — Уехать ей надо было. Спрятаться! – Мария Степановна горько плакала, не в силах отвести глаз от лица Светланы. – Прости меня, девочка! Не уберегла я тебя! На следующий день первым делом она отправилась в опеку, чтобы потребовать отдать ей детей. — Куда вам? А возраст? А здоровье? Ведь не справитесь! – начальник отдела качала головой, глядя на бледное, хмурое лицо Марии Степановны. — Почему вы так говорите? Я своих двоих подняла и в люди вывела. И с этими справлюсь! Матери я их обещала… — Я понимаю ваши чувства! – голова с высокой модной прической качнулась. – Но вы и меня поймите. Есть определенный порядок. И семью мы им найдем обязательно. Хорошую, я вам обещаю! — Да кому же они нужны? В нашем городке, кто их возьмет? — В нашем, может и никто. Но не только здесь поискать можно. И жизнь у девочек будет совсем другая, уж вы мне поверьте. Мария Степановна, глядя, как загадочно улыбается сотрудница опеки, почувствовала, как тревожно заныло у нее сердце. — Вы не волнуйтесь. Дети маленькие, хорошие, на таких всегда очередь стоит. — А узнать как-то можно будет, куда их? — Нет. Тут я ничем помочь не смогу. Если усыновят, то тайна. Нельзя будет разглашать. Но я вам обещаю, что позвоню. Оставьте мне свой номер. Кто именно я сказать не смогу, но хотя бы будете знать, что они попали в хорошие руки. Мария Степановна вышла на улицу и присела на лавочку. Мысли путались. Она понимала, что сделала все, что могла и бороться с системой ей не под силу. Но все равно давило сердце и плыло перед глазами. Дети… Куда их? Ведь Катюшка такая тихая, никогда не скажет, что ее обижают. Будет молчать, да плакать. А Дашутка, хоть и побойчее, но все равно нервная. До сих пор спит со светом. Кто им сырников нажарит на завтрак? Кто за ушами отмоет? Мария Степановна тихо заплакала. Звонка из опеки она так и не дождалась. Спустя пару недель Мария Степановна сама пришла туда и узнала, что девочек перевели в соседний город, в детский дом. — Не нашлось никого? — Пока нет. Но мы работаем над этим. Не волнуйтесь. — Навещать-то их хоть можно там? — Можете, если очень уж хочется. Только не обещайте им ничего, хорошо? А может и вовсе лучше не ездить. Вы им не родня. А так они скорее привыкнут, адаптируются. Мария Степановна не послушалась. Четыре года она как по расписанию ездила в детский дом, возя гостинцы детям Светланы. Спустя год поставила ей памятник, но никак не могла отделаться от мысли, что делает слишком мало. Новость о том, что девочек удочерили, прозвучала для Марии Степановны как гром среди ясного неба. — Как так? Ведь только была я недавно! — Ну, что вы так волнуетесь? – директор детского дома, которая не так давно сменила на посту своего предшественника, очень хорошо относившегося к Марии Степановне, налила в стакан воды и поставила перед женщиной. – В хорошие руки попали. Вместе. Что же вы так переживаете? — Так не знаю же ничего. Я понимаю, что вы мне сказать не можете, кто их забрал. Скажите только, хорошие ли люди? Далеко ли? — Люди замечательные. Девочкам очень повезло. Будут как сыр в масле кататься. А вот далеко ли… Далеко, Мария Степановна, очень далеко. В Америку. — Куда?! — голос прозвучал так глухо, что Мария сама удивилась. Ведь привыкла командовать на фабрике, там без луженой глотки не обойтись, иначе кто ж тебя услышит. А здесь, чуть не шепот получился. — Вы не ослышались. Может быть это их самый счастливый билет в жизни. Мария Степановна отставила стакан и тяжело поднялась. — Ваши слова, да Богу в уши… Что ж я теперь, и написать им не смогу? — Простите, но нет. Я не могу дать вам адрес усыновителей. — А девочкам мой передать можете? Директор детского дома задумалась. — Наверное, да. — Пусть будет. На всякий случай. Мало ли, как жизнь повернется. Мария Степановна ехала домой, и сама не замечала, как плакала. Автобус хрипел и стонал на каждом повороте, а она смотрела в окно, на проносящиеся мимо посадки и думала о том, что девчонки скоро совсем забудут и ее, и свою жизнь здесь. А, главное, забудут мать, ведь потеряли ее совсем маленькими. — Дай счастья им, Господи! Пусть все у них будет хорошо там. Далеко-то как… Неужели ближе не нашлось кого, а? Небо на ее вопросы молчало в ответ, и Мария Степановна снова почувствовала, как придавило сердце, как будто чувствуя, что не все там так радужно и не все так просто.
    2 комментария
    15 классов
    Ежели в детстве, отец его, Панкрат Еремеич, полуцыган, как звали его все, мать от цыгана Панкрашку прижила, так вот отец Гришкин, драл его так, что у пацана кожа пластами сходила. Нет, других парнишек тоже отцы поколачивали, а как же? Иначе попробуй воспитай дитё, как если не учить его уму разуму, через мягкое место? Их отцы тоже так учили, и отцы отцов, и деды, да все, но Панкрат...зверь был, а не человек. Он Гришку лупцевал сильно, а ежели Домна, мать Гришкина, заступаться за сына полезет, то и её бичом исполосует. И лезла, и её хлестал, телом своим закрывала Домна сыночка единственного. Гришка единственный кто уцелел, остальных -то Панкрашка выколачивал из Домны, детей, а потом, её же и обвинял, мол какая -то слабая, не может дитя выносить. Злой был, дикий, словно зверь в человечьем обличии, не давал Панкрат ни любви, ни ласки. Как мог в такой семье вырасти добрый ребёнок. Нет, как товарищ, Гришка отличный был, опять же, близких друзей у него не было, не мог он душу кому -то открыть, да и была ли она, душа? В этом многие сомневались, одиночкой ходил, нет, ежели на своих парней, да хоть на самого захудалого, кто-то косо глянул, а не то, что там, ударить, например, всё, жди от Гришки, прилетит в любом случае. Парни Гришку уважали, а может просто боялись, никто против не шёл, никто слова не сказал плохого. Девки тоже боялись Гришку, боялись и лезли на глаза, красивый он был, что с картинки, высокий, плечи развёрнуты, глаза ясные, словно звёзды в них горят, нос ровный, не картошкой, как у парней. А брови? Брови соболиные, это про Гришку, ресницы густые, чёрные, до бровей. Губы, будто обвёл кто красками, ровненькие, красивые, пухлые в меру. Волосы кольцо в кольцо, сам поджарый, кожа такая, не смуглая, но и не белая, пальцы на руках тонкие, длинные, кисть узкая. Диковинка какая-то Гришка был. Девки лезли, пищали, но лезли, каждая хотела, чтобы Гриша проводил, а он и провожал, не пакостил, нет, проводит до плетня, усмехнётся, да пойдёт своей походкой пружинящей. Одна девка не висла, стояла, глазами васильковыми смотрела, губы покусывала, Варвара Тимофеева, ух и красивая девка была, вот бы пара Гришке была, да вот только…не умел он любить, не знал, как это. Придёт, ночью стукнет в окно, тенью Варвара выскользнет, прижмётся к мускулистой груди, гладит тёплой ладошкой по щеке колючей, ему бы и растаять, а он не может не знает, как это… Росла Варя с отцом и мачехой доставалось девке, все знают, каково это, с неродной мамкой -то жить, редко какая полюбит, как своё, чужое дитя-то, а ежели ещё и своё, кровное народится, то всё…зачем чужое. Отец тоже у Вари, мужик такой, с норовом был, чуть что за бич хватался, гонял по всему двору, мачехой настропалённый, матерился на чём свет стоит и гонял Варвару, вот так девчонка жила, тянулась к Грише, словно росток без света, а он сам такой был, битый, перебитый, всё него выколочено было. Отец у Гриши по мер, от злости его, сердце не выдержало и разорвалось, врач так сказал, а отчего ещё -то? От злости, знамо дело, Гришка не слезинки не проронил, ой, мать убивалась, кидалась следом за отцом, еле оттащили Домну. А Гришка, спросил у матери дома, когда все разошлись, чего, мол, убивалась так? Мало он тебя видимо лупцевал. -Положено так, - мать отвечает, - Гриша, какой бы он ни был, он же тятька твой, что же ты, сыночек. Ничего не сказал Гриша, усмехнулся зло, сжав губы в ниточку. Искалеченный он был, не физически, хоть шрамы и были, а душа искалечена была. Варвара любила Гришку, как кошка, задрав хвост бежала к нему, на любой его зов, а он…Он же никогда на людях никакого знака не оказал ей, так…всё тишком. А однажды, пришёл и сказал матери, что мол, уезжает, на заработки, на севера… Пришёл к Варе, тихий, спокойный какой-то, сказал, что уезжает. -А я…Гриша? А я как же? -А что ты? Найди себе парня хорошего, вон Пашка Соломин, глаз с тебя не сводит… Захлебнулась Варя…обидой дикой… -Гриша…я сказать хотела. -Говори, - сказал сердито, - что? -Нет…ничего, - сказала и опустив голову пошла… Пять лет Гришка работал где-то там, матери деньги высылал, домой не показывался. А тут…заскучал что ли? Да и мать причитает постоянно, что стара уже, что плохо ей одной, хоть бы сынок рядом был, да семью бы завёл… Ну решил приехать, мать повидать, а то и правда, не молодка уже, вдруг чего случится, а кроме матери у него нет никого. Ой, чуть не улетела душа от радости у Домны, сыночек, Гришенька, любовь любовная приехал. -Вернулся, вернулся сынок. -Ну ладно, ладно, мать, ну чего ты…А что же ты ничего не покупала себе, а? я же тебе деньги слал, мать. -Ой, да мне ничего не надо, Гришенька, я тебе собирала на свадебку… Вечером Гриша, пошёл по селу пройтись, ноги сами завернули на знакомую улицу, поди замуж Варвара вышла, - подумал нехотя, - ну, а что, девка справная, красивая, ну покуролесили с ней, по- молодости, так с кем не бывает… Поди обижает мужик -то, бьёт, ну что не девкой досталась…у бь ю га да, - думает Гришка, - узнаю, что обижает, придушу… У калитки, на скамейке, сидит девчончишка, лет четырёх, глазищи, чёрные, словно звёзды в них горят, волосы кольцо в кольцо, до самого пояса кудри, носик ровненький, губки, словно подведённые… Первый раз в жизни Гришка залбюбовался чем-то, вернее кем-то, человеком, хоть и махоньким. А она смотрит на него во все глазищи. Подошёл, присел перед малышкой, конфетка в пиджаке лежала, достал, дал ей, взяла, спасибо сказала. -Чья же ты…детка. -Тимофеева. -Маму как зовут? -Варя… -А…тятьку? -Это секрет. -Так уж и секрет? -Да…мамка не велела никому говорить. -А мне можно…я друг твоей мамки. Девчонка посмотрела по сторонам, потом вздохнула, сползла со скамейки, подошла, наклонилась к уху Гришиному. -Моего тятьку…Гришей зовут, только он не знает, что я у него есть, он уехал далеко… -Вон как. -Угу. -А мамка где? -Она на работе, а меня не с кем оставить, она меня к деду приводит с бабкой, а они сердитые, ты дядя не ходи к ним, они дерутся. -Дерутся, - Гриша отчего-то, едва сдерживал слёзы, - дерутся значит…а как тебя зовут, красавица? -Маруся. -Маруся…а ты, знаешь ли, кто я? -Друг мамкин. -Я, Маруся…тятька твой. -Тяяятька?- задохнулась девчонка от восторга, потом обняла ручонками за шею Гришку и прижалась всем тельцем, целует его, - тятька родненький, да где же ты был так долго? -Идём, дочь, - пробует новое слов на вкус. -Куда? -Домой…к бабушке. Привёл домой Марусю, Домна руками всплеснула ходили слухи, что Варвара от Гриши родила Марусю свою, как же хотела, чтобы это было правдой, Домна, и вот… -А ты будешь драться? - спрашивает девчонка уДомны. -Да что ты, милая, да как же…ты же внученька моя, любимая. Стоит в дверях Варя, сказали ей уже, что Гриша приехал и Марусю к себе увёл, вся деревня видела… -Мамка…мамка, а знаешь ли ты, что тятька мой приехал, он же не знал про меня и куклу мне не купил, а мы завтра с ним поедем и купим, да, тять? -Да, доча. Здравствуй, Варя. -Здравствуй, Гриша… Свадьбы большой не было, так, человек на семьдесят, свои только, посидели, поели, попили, попели… Оттаивал Гриша, оттаивал, Марусю свою на руках носил, ещё троих ему Варя родила, всех любил, никого пальцем не тронул, а Маруся, то папина душа была… Варю свою любил всю жизнь, изголодавшаяся душа по любви и ласке, так открылась… Домна на старости лет в любви и порчёте прожила… А Гриша, да, уважали его, побаивались конечно, но уважали, было за что. Автор: Мавридика д. 💬 Это только малая часть того, что мы публикуем в группе. Подписывайтесь и читайте остальные рассказы ❤
    8 комментариев
    73 класса
    Лидия потом много раз вспоминала тот день и всякий раз думала об одном и том же: не перепутай она тогда автобус, ничего бы не узнала, ничего бы не поняла, и, возможно, дожила бы до старости в своей аккуратно выстроенной, тихой и на вид вполне благополучной лжи. Утро начиналось обыкновенно. Даже слишком обыкновенно, чтобы заподозрить беду. На кухне закипал чайник, за окном таял мартовский снег, с крыш капало звонко и редкими тяжёлыми каплями, а в батарее едва слышно постукивало, будто дом тоже просыпался неохотно, со стариковской ломотой. Лидия стояла у окна в старом вязаном кардигане, обхватив ладонями чашку, и смотрела, как по двору спешат люди — кто на работу, кто в магазин, кто в поликлинику. Ей недавно исполнилось пятьдесят шесть, и последние годы она всё чаще ловила себя на том, что долго смотрит на чужую спешку, будто сама уже вышла из этой беготни и осталась где-то на обочине. Муж, Вадим, собирался молча. Он и раньше не отличался разговорчивостью, а в последние полтора года словно совсем закрылся. Не грубил, не кричал, не пил, зарплату приносил исправно, дома ночевал, по праздникам сидел за столом, даже спрашивал иногда, не купить ли чего. Со стороны — образцовый муж. Только Лидия всё чаще чувствовала рядом с ним не мужа, а соседа по жизни. Человека, который давно живёт где-то внутри себя и не пускает туда никого. — Ты сегодня поздно? — спросила она, просто чтобы нарушить тишину. — Не знаю, — коротко ответил Вадим, застёгивая куртку. — Может, задержусь. — На работе? Он мельком посмотрел на неё, и этот взгляд был не злым, нет, а каким-то уставшим, будто ему надоели не её вопросы, а сама необходимость отвечать. — А где ещё, Лида? Она кивнула. Не потому, что поверила, а потому, что давно устала спорить даже мысленно. Когда за ним закрылась дверь, квартира стала особенно тихой. Такая тишина бывает только там, где давно привыкли недоговаривать. Лидия убрала со стола, помыла чашки, проверила сумку, документы, очки, кошелёк. Ей нужно было съездить в районный центр — забрать результаты обследования и заодно зайти в аптеку. Ничего особенного, обычные дела женщины её возраста: давление скачет, суставы ноют, спина тянет, а врачи говорят одни и те же слова — возраст, берегите себя, поменьше нервничайте. «Поменьше нервничайте». Хорошо говорить. На остановке было сыро и ветрено. Люди стояли, кутаясь в воротники, кто-то ворчал про плохие дороги, кто-то жаловался на цены. Подошёл автобус, и Лидия, озабоченная своими мыслями, вошла, не глядя толком на номер. Свободное место нашлось у окна. Автобус тронулся. Она достала телефон, посмотрела на пропущенный звонок от дочери, хотела перезвонить, но связь уже начала пропадать, и она отложила. Что-то неладное она почувствовала минут через двадцать. Дорога пошла не той стороной. Вместо привычного поворота к райцентру автобус свернул на узкую трассу, вдоль которой тянулись редкие дома, пустыри и мокрые поля. Лидия нахмурилась, огляделась. Несколько пассажиров сидели совершенно спокойно, значит, маршрут им знаком. Сердце тревожно стукнуло. — Простите, — обратилась она к женщине напротив. — Этот автобус в районный центр идёт? Та удивлённо подняла брови: — Нет, милочка. Это на Сосновку. Вам, наверное, шестнадцатый нужен был, а это двадцать первый. Лидия почувствовала, как внутри всё неприятно похолодело. Вот ведь возраст — всю жизнь ездила, а тут задумалась и села не туда. — И где мне лучше выйти? — тихо спросила она. — На конечной выходите. Там остановка большая, оттуда через час автобус обратно будет. Через час. Она снова посмотрела в окно. Возвращаться смысла уже не было. До приёма в поликлинике она точно не успевала. Внутри нарастало раздражение — на себя, на этот день, на свою рассеянность, на усталость, из-за которой всё валится из рук. В молодости она бы посмеялась над таким случаем, а сейчас это казалось чуть ли не знаком: всё у тебя, Лида, не туда едет. Сосновка встретила её мокрым снегом, запахом сырой земли и странной тишиной. Посёлок был небольшой, вытянутый вдоль одной главной улицы. Несколько магазинов, старая почта, жёлтое здание клуба, автобусная площадка с облупившимся навесом. До обратного рейса оставалось сорок минут. Лидия вздохнула, поправила платок и решила немного пройтись, чтобы не мёрзнуть. Ноги сами понесли её вдоль улицы. Посёлок был чужой, но в то же время удивительно знакомый — такие же дома с палисадниками, такие же кривые заборы, такие же бабушки на лавочках, такие же собаки, лениво лежащие у калиток. В провинции всё время будто течёт кругами. Она уже собиралась повернуть назад к остановке, когда увидела возле маленького магазина знакомую фигуру. Сначала ей показалось, что ошиблась. Мало ли на свете мужчин в тёмной куртке и серой шапке. Но потом мужчина чуть повернулся, и Лидия узнала походку, линию плеч, характерное движение головы. Это был Вадим. У неё даже дыхание перехватило. Он стоял не один. Рядом с ним была женщина — невысокая, плотная, в синем пуховике и светлом платке. Лицо её Лидия разглядеть не успела. Женщина что-то говорила быстро и взволнованно, Вадим слушал, опустив голову. Потом они пошли к остановке, и Лидия, словно во сне, шагнула в сторону за киоск, не понимая сама, зачем прячется. Наверное, можно было сразу выйти и спросить: что ты здесь делаешь? Но вместо этого она застыла, прижав сумку к груди. Слишком неожиданным, слишком нелепым было увидеть мужа в чужом посёлке в разгар рабочего дня. И что-то в его позе, в том, как он слушал ту женщину, не позволяло просто выйти. Они остановились в нескольких метрах, совсем близко. Слышно было почти каждое слово. — Ты не можешь так больше тянуть, — говорила женщина с дрожью в голосе. — Я одна уже не справляюсь. Слышишь? Одна. — Тише ты, — устало ответил Вадим. — Я же сказал, решу. — Когда? Через месяц? Через год? Ты всё решаешь и решаешь. А человеку хуже. Лидия почувствовала, как пальцы холодеют. — Я деньги привёз, — сказал Вадим. — Деньги! — с горечью бросила женщина. — Да не всё деньгами делается. Ей нужен не только врач, ей ты нужен. Хоть иногда. Она всё спрашивает. Наступила пауза. Такая тяжёлая, что Лидии стало трудно дышать. — Что она спрашивает? — тихо произнёс Вадим. — Почему папа не приходит. У Лидии в ушах словно что-то звякнуло. Мир не рухнул сразу, нет. Он просто на мгновение стал ватным, далёким, нереальным. Слова были сказаны негромко, почти буднично, но именно в такой будничности и заключался весь ужас. Не подозрение. Не догадка. Не намёк. Прямое, простое, страшное: почему папа не приходит. Она прислонилась спиной к холодной стенке киоска, чтобы не упасть. Папа. Значит, женщина. Значит, ребёнок. Значит, не вчера, не случайно, не мимолётно. Что-то длинное. Давнее. Тайное. Вадим долго молчал. Потом сказал глухо: — Я не могу сейчас там бывать часто. — Почему? Потому что боишься? Или потому что у тебя дома удобнее? Чисто, спокойно, всё приготовлено, всё выглажено, жена рядом, а здесь — настоящая жизнь, да? Здесь ответственность? Лидия зажмурилась. Каждый звук бил больнее пощёчины. — Не начинай, Нина, — сказал Вадим с раздражением. — Я и так делаю, что могу. — Нет, Вадим. Что можешь — это мало. Ей семь лет. Семь. Она уже всё понимает. Особенно сейчас. Особенно когда ей плохо. — Врач что сказал? — То же, что и раньше. Нужны обследования в области. И, скорее всего, операция. А я одна, ты слышишь? Одна. Я уже не знаю, куда бежать. И ей не объяснишь, почему папа приходит как чужой дядя — раз в месяц и с пакетом фруктов. Лидия не плакала. Слёзы как будто отступили, испугавшись такой боли. Её затопила не истерика, а странное оцепенение. Она вдруг ясно увидела все те мелочи, которые раньше отгоняла от себя: его частые задержки, поездки «по работе», внезапные снятия денег с карты, нервозность по вечерам, то, как он выходил разговаривать на лестничную клетку, как торопливо закрывал экран телефона, как однажды вернулся с запахом детского шампуня на куртке, а она ещё подумала — показалось. Ничего не показалось. Женщина снова заговорила, уже тише, почти со слезами: — Я не прошу любви. Поздно уже про любовь. Но помоги по-настоящему. Ты же отец. И тут Вадим произнёс слова, после которых у Лидии внутри будто оборвалась последняя нитка: — Я знаю, что отец. Не «если». Не «возможно». Не «мне кажется». Знаю. Он знал. Всегда знал. Остановка, мокрый снег, редкие прохожие, облупившийся киоск — всё это осталось вокруг, но Лидия словно перестала принадлежать этому месту. Семь лет. Семь лет рядом с ней жил человек, у которого была ещё одна жизнь. Семь лет он смотрел ей в глаза, ел её супы, спал в их постели, обсуждал счета, здоровье дочери, цены на картошку, поздравлял внука с днём рождения — и при этом где-то в другом посёлке росла девочка, которая спрашивала, почему папа не приходит. Почему-то в ту минуту Лидию сильнее всего ранило даже не предательство, а эта девочка. Совсем чужой ребёнок, который ни в чём не виноват. Семилетняя девочка с болью, с обследованиями, возможно с операцией, которая ждёт отца. И где-то в этой истории она, Лидия, оказалась не просто обманутой женой, а частью чужой несправедливости, о которой ничего не знала. Автобус подъехал неожиданно, громко лязгнув дверями. Вадим и Нина двинулись к нему. Лидия машинально отступила вглубь, чтобы её не заметили. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно всем вокруг. Они вошли в автобус. Она видела только спину мужа — такую знакомую, родную когда-то, и сейчас вдруг совершенно чужую. Когда автобус уехал, Лидия ещё долго стояла на месте. Потом медленно вышла из-за киоска и села на холодную лавку под навесом. Руки дрожали. Телефон в сумке зазвонил. Дочь. — Мам, ты где? — голос Светы звучал бодро, по-деловому. — Я тебе звонила. Лидия с трудом собралась. — Да так… в дороге. — Ты результаты забрала? — Нет. Не успела. Автобус перепутала. — Мам, ну как так? — почти засмеялась Света. — Ты у меня совсем заработалась. Ладно, в другой день съездишь. Ты нормально себя чувствуешь? Лидия хотела сказать: нет, Света, я сейчас не нормально себя чувствую, я сейчас сижу в чужом посёлке и понимаю, что двадцать девять лет моей семейной жизни были не тем, чем я их считала. Но сказала другое: — Да. Просто устала немного. — Ты домой когда? — Скоро. — Папе сказать, чтобы встретил? Лидия посмотрела на пустую дорогу и тихо ответила: — Не надо. Сама дойду. Домой она вернулась раньше Вадима. Сняла пальто, поставила чайник и, не раздеваясь до конца, села на кухне. За окном темнело. На подоконнике стояла герань, которую она столько лет выращивала из маленького черенка. В комнате тикали часы. Всё было, как всегда. И именно это «как всегда» казалось сейчас невыносимым. Она не стала плакать сразу. Сначала была какая-то странная ясность. Лидия открыла шкафчик, достала папку с документами, потом семейный альбом. Села, листала медленно. Вот свадьба — она молодая, худенькая, с короткой химией, счастливая до дрожи, а Вадим рядом серьёзный, красивый, надёжный. Вот родилась Света. Вот отпуск на море — единственный за много лет. Вот ремонт в квартире. Вот мама Вадима ещё жива, улыбается за столом. Вот все вместе на даче. Обычная жизнь, неидеальная, но настоящая. Или ей только казалось? Она вспоминала всё подряд. Как в девяностые стояли на рынке, чтобы выжить. Как он заболел воспалением лёгких, и она ночами сидела рядом. Как ухаживала за его матерью после инсульта. Как отказалась когда-то от предложения поехать работать в другой город, потому что Вадим сказал: семья должна быть вместе. Как десятки раз прощала его холодность, его молчание, его вечную усталость. Не измены — о них она даже не думала. Просто верила, что у всех возраст, трудности, притупились чувства, так бывает. Оказывается, бывает и иначе. Бывает, что ты годами не замечаешь рядом с собой чужого человека. Вадим пришёл в начале девятого. Лидия услышала ключ в замке и почувствовала, как всё внутри снова сжимается. Он вошёл, привычно снял ботинки, повесил куртку. — Ты дома? — крикнул он вглубь квартиры. — На кухне. Он зашёл, сел, потер лицо ладонями. — Есть что-нибудь? — Есть. Она встала, поставила перед ним тарелку с супом. Всё делала спокойно, даже слишком. Он ничего не заметил, или сделал вид, что не заметил. — Как съездила? — спросил он, дуя на ложку. Лидия посмотрела на него долго и прямо. — Автобус перепутала. — Бывает, — равнодушно сказал он. — Да. Бывает. Он ел. Она сидела напротив. И вдруг подумала: вот сейчас он поднимет глаза, увидит по моему лицу, всё поймёт сам. Но нет. Он спокойно доел, отодвинул тарелку и потянулся за хлебом. И тогда Лидия поняла, что разговор придётся начинать ей. — Сосновка — далеко, — тихо сказала она. Его рука замерла. Только на секунду. Но этой секунды ей хватило. — Не понял, — медленно произнёс он. — Я сегодня в Сосновку уехала. По ошибке. Не тем автобусом. Бывает, ты прав. Теперь он уже не смотрел на хлеб. Он смотрел на неё. — И что? Лидия удивилась, как спокойно звучит её голос: — И там я увидела тебя. Лицо Вадима побледнело не сразу. Сначала будто застыло. Потом в глазах мелькнуло что-то — то ли испуг, то ли злость, то ли усталость человека, которого догнала правда. — Ты… что именно видела? — спросил он. — Достаточно. И слышала тоже достаточно. Молчание стало густым, тяжёлым. Где-то в комнате работал телевизор, забытый на тихом звуке. За стеной кашлянул сосед. В обычной панельной квартире рушилась жизнь, а вокруг всё продолжало жить по расписанию. Вадим медленно опустился на стул. — Лида… — Сколько лет? — перебила она. Он закрыл глаза. — Семь. Она кивнула. Значит, не послышалось. Семь. — Девочка? — Да. — Больна? Он тяжело выдохнул. — Да. Лидия сжала пальцы так, что побелели костяшки. — И ты молчал. — Я не знал, как сказать. — Не знал? — впервые голос её дрогнул. — Семь лет не знал? — Лида, послушай… — Нет, это ты послушай. — Она встала. — Семь лет! Семь лет ты жил со мной и молчал. У тебя ребёнок. У тебя другая женщина. У тебя другая жизнь. А я кто? Хозяйка? Прикрытие? Удобная жена, у которой всё чисто, всё спокойно, суп горячий и рубашки поглажены? — Не говори так. — А как мне говорить? Он тоже встал, тяжело, будто постарев сразу на десять лет. — Там всё не так, как ты думаешь. Лидия горько усмехнулась. — А как я должна думать? Объясни. Что я не так поняла? Что это не твоя дочь? Так ты сам сказал — знаешь, что отец. Что не твоя женщина? А кто она тогда? Соседка? Медсестра? Случайная прохожая? Что именно я не так думаю, Вадим? Он отвёл взгляд. И этим взглядом, этим молчанием добил её сильнее любого признания. — Это было давно, — глухо сказал он. — У нас тогда со Светой беда была, помнишь? Беременность тяжёлая, ты жила у дочки почти всё лето. Я тогда ездил на объект, в район… Там познакомились. Всё случилось глупо. Один раз. Потом оказалось — ребёнок. Лидия слушала и чувствовала, как внутри поднимается ледяная волна отвращения. — Один раз? — повторила она. — Какое удобное мужское слово. Один раз. А дальше семь лет тоже один раз? — Я помогал. — Помогал? Нет, Вадим. Помогают чужим. А ты жил на два дома. Пусть не каждый день, пусть тайком, пусть с жалким пакетом фруктов, но жил. Он помолчал. — Я не уходил от тебя. — Ах, спасибо. Слова сорвались с такой болью, что она сама их испугалась. Вадим сел, уткнулся руками в лицо. — Я виноват. Всё, что хочешь, говори. Виноват. Но я правда не знал, как это разрубить. Тебя жалко. Там ребёнка жалко. Нина тоже… она не устраивала сцен, ничего не требовала. Пока девочка не начала болеть сильнее. Лидия стояла посреди кухни и вдруг ясно поняла: он сейчас говорит не о любви, не о чувствах, не о выборе, а об удобстве. Ему было жалко. Не больно. Не стыдно. Именно жалко — её, ту женщину, ребёнка, себя. Он много лет не жил честно ни с кем. Он просто старался удержать обе стороны, пока это было возможно.
    2 комментария
    65 классов
    Оля растерянно опустила телефон, где бились короткие гудки. Что он сказал? Чушь какая-то! Она снова набрала номер, но дозвониться больше не получалось. Она заметалась по квартире. Что происходит? Почему он так поступает? Ведь разводились они спокойно, без всяких претензий. Да и какие тут претензии? Ольга поморщилась, вспомнив тот день, когда вернулась раньше с работы. Беременность была непростой и даже на поздних сроках ее мучил токсикоз. Она уже ушла в декрет, но переживая, как справятся без нее сотрудники, продолжала хотя бы пару раз в неделю появляться в офисе и в магазинах. Она заказывала цветы сама, никому не доверяя этот процесс, а учитывая то, что впереди были весенние праздники, работы хватало. Фирму свою она нянчила как ребенка. А как иначе, если начинала с маленького ларька на местном рынке и постепенно вырастила то, что имела сейчас. Оптовые поставки, восемь магазинов и большой салон, который занимался свадебными аксессуарами из живых цветов. Конечно, она сильно уставала, но работа всегда для нее была воздухом, без которого она жить не могла. Муж ворчал, недовольный тем, что она слишком мало времени проводит дома, но при этом не возражал, когда на доходы от фирмы они ездили отдыхать или покупали ему новую машину. Когда Ольга забеременела, Слава обрадовался. Наконец-то! Она сядет дома и будет заниматься ребенком. Но Ольга решила по-своему. Устроив все таким образом, чтобы не сильно утомляться, она продолжала работать, отмахиваясь от претензий мужа. - Слава! Ребенок родится – тогда и поговорим. Я не больна, чтобы лежать целыми днями. Да я с ума сойду, если буду все это время просто смотреть в потолок и ничего не делать! - Займись другими делами. Столько всего подготовить надо! - Что подготовить? Мы не в эпоху тотального дефицита живем. Я за час все куплю в ближайшем магазине детских товаров. Она понимала, что Славе, который всегда работал на одном и том же автотранспортном предприятии, непонятны ее мотивы. Он никогда не имел ничего своего, поэтому не знал, как тяжело дается это самое «свое». Жили они в квартире, которая досталась Ольге от родителей. Славик был поздним ребенком, которого воспитывала одна мама. Ольга досматривала свою свекровь и для нее стало полной неожиданностью, когда перед самой кончиной, та призналась, что квартиру свою подарила племяннице. - Ты не серчай, Олюшка! У девочки никого нет, только я и осталась. А Славик пристроен, все у него хорошо. Ты очень сильная. Ему такая и нужна. «Девочка» за все время, пока болела тетка, появилась у нее пару раз от силы, оставив все заботы Ольге. Она знала, что Оля наняла медсестру, которая ухаживала за свекровью и сменяла ее, когда было нужно. Так чего переживать? - Я и не думала сердиться. Это с сыном вам нужно было поговорить. - А он согласился. Мы разговаривали. Именно тогда Ольга поняла, в чем была причина того, что Славик категорически отказался появляться у матери, отговорившись тем, что не может смотреть на ее страдания. Лезть во все это Оля не стала, оставив все как есть. Проводив свекровь, она старалась, как могла, поддерживать мужа. Ведь он теперь остался совсем один. С двоюродной сестрой общаться он отказался, а больше родственников, кроме еще одной старенькой тетки, которая жила в другом городе, у них не было. Тем более странным стало для нее то, что произошло. В тот день, вернувшись с работы раньше времени, она открыла двери своими ключами. Славик на работе, а значит у нее есть время, чтобы отдохнуть и что-то приготовить на ужин. Скинув с ног туфли, она хотела уже было идти в спальню, но увидела кроссовки мужа, что валялись посреди коридора рядом с… чужими туфельками. Ольга озадаченно уставилась на них, ничего еще не понимая, а потом прошла по коридору и толкнула дверь в спальню. Дальше она почти ничего не помнила. Не помнила, как захлопнула дверь, не помнила, как дошла до кухни, не помнила, как сама набрала номер скорой. Очнулась она уже в роддоме, когда ее крепко взяла за руку крупная, очень яркая и красивая, женщина, и скомандовала: - Рожаем! Рано ты, но что ж делать! Инга Альбертовна. Врач от Бога и посланный, видимо, именно оттуда прямо к Ольге. Ведь, благодаря ей, Катя появилась на свет. - Что ж ты, маманька, так себя не поберегла? Восемь месяцев очень нехороший срок. Хорошо, что девочка у тебя. Нервы? Ольга кивнула, не чувствуя, как по щекам текут слезы. - Забей на нервы от мужиков! Вон, какая красотка! У тебя теперь есть, ради кого нервничать по делу. Хорошая девка получилась! С Ингой Ольга сошлась как-то сразу и без особых раздумий, хотя обычно людей к себе подпускала очень сложно и с оглядкой. Исключением стали только двое. Славик и, вот теперь, Инга. Вячеслав появился в роддоме к выписке. Ольга не знала, как смотреть ему в глаза. Но его, похоже, это никак не смущало. Деловито расставив все по своим местам, он объявил, что уходит от нее, так как нашел новую «любовь». - А мне почему ты об этом раньше не сказал? Давно все это? - Да. Ольга удивленно смотрела на мужа. Ведь ни тени раскаяния, ни малейшего сожаления… Ему совершенно все равно, что она чувствует. Он даже доволен тем, как все сложилось. Не нужно объясняться. И с этим человеком она прожила почти десять лет… Родила дочь… Дочь! Ольга поняла, что ее теперь мало волнует, как и что будет дальше со Славой. У нее есть чем заняться. Позже, в суде, Вячеслав никак не оспаривал то, что место жительства ребенка определили с Ольгой, назначив ему алименты. Он соглашался со всем и сразу. Ольга засунула подальше свою растоптанную гордость и решила, что для девочки будет лучше, если она будет знать, кто ее отец. К слову, отцом, Славик оказался лучшим, чем мужем. Он с удовольствием проводил время с дочкой, стараясь уделять ей как можно больше внимания. Скоро вошло в привычку то, что Слава приезжал после работы, чтобы погулять с ребенком, освободив Ольге лишний час для работы. Катюшка радостно гулила, обнимая отца, а Ольга старалась не думать о том, что все могло быть иначе. Она знала, что Славик живет у своей новой возлюбленной. Город у них был не такой большой и скоро нашлись люди, которые пытались рассказать Ольге о том, что происходит в жизни ее бывшего мужа. Но она твердо и сразу пресекла все подобные попытки. Зачем тащить в свою дальнейшую жизнь то, что нужно забыть? Кому будет лучше, если она все время будет жить прошлым? Уж точно не ей, и не Кате. Ольга снова схватила телефон. Да, что она в самом деле?! Надо выключить эмоции, они ей сейчас не помогут! Инга ответила после третьего звонка. - Только что из операционной, — коротко бросила она, зная, что Ольга все поймет. – Что-то случилось, Оль? Выслушав сбивчивый рассказ подруги, Инга коротко бросила: - Перезвоню! Через час в области был объявлен план-перехват, но результатов это никаких не дало. Как не принесли результата и поиски, которые организовали друзья Инги. У нее, одного из лучших врачей в городе, «свои» люди были почти везде. - Ребенок – не иголка, Оль! Найдем! – пыталась успокоить она подругу, понимая, что слова ее звучат совершенно неубедительно. К тому моменту они уже знали, что Вячеслав уехал из города вместе с Мариной, своей новой возлюбленной. Зачем и почему понадобилась им Катя – не знал никто. Дни сменяли друг друга, складываясь в недели, а потом и месяцы. Ольга делала все, что могла, для того, чтобы найти своего ребенка. Поиски вели и официальные органы, и те люди, которых она наняла. Сама она съездила к пожилой тетке бывшего мужа, стояла на коленях, умоляя сказать ей, где ребенок. Но то ли женщина ничего не знала, то ли не захотела помочь. Там Ольга ничего не добилась. Катя снилась ей по ночам, звала ее, и Ольга просыпалась в холодном поту, не зная, куда бежать, где искать свою девочку. Инга с тревогой смотрела, как мечется Ольга, а потом взяла ее за руку и отвела к своему старому приятелю, психиатру. - Тебе нужна помощь. Или ты с ума сойдешь, так и не увидев своего ребенка. Стало чуть легче. Ольга даже смогла снова вернуться к делам, ни на секунду не переставая думать о том, как и где искать ей ребенка. Она не понимала, как Славик мог так спрятаться, что его уже столько времени не могут найти. Шло время. Месяцы сменялись годами. Каждый год, в день рождения дочери, Оля зажигала свечи и молилась о том, чтобы ее девочка вернулась к ней. За это время она объехала полстраны, хватаясь за малейшую ниточку, за отблеск надежды, но результатов так и не было. Шестнадцатый день рождения Кати пришелся на субботу. Ольга, как обычно, заехала в храм, а потом вышла за ворота и села в машину. Домой ехать не хотелось. Она уже решила было, что поедет к Инге, как вдруг у нее в сумке запел телефон. - Ольга Владимировна, кажется, есть! Голос Сергея, приятеля Инги, который работал в полиции, Ольга узнала сразу. Она замерла, пытаясь понять, осмыслить то, что сейчас услышала. - Сережа, повтори! - Оль, включись! Я сказал, что кажется, мы ее нашли. Но пока не впадай в панику. Все проверить надо. - Где она? Жива? Здорова? – Ольга кричала так, что даже прохожие на тротуаре обернулись. - Оглушила совсем! Чего ты так орешь? Во Владивостоке она. - Где? – Ольга ошарашенно замерла, сжав телефон. – Как она там оказалась? - Чтоб я так знал! - Откуда информация, Сережа? - От приятеля моего. Уехал туда работать и прислал мне данные. Ты его, наверное, не помнишь, а он искал твою Катерину вместе с нами еще тогда, когда она только пропала. Запомнилась она ему. Там история мутная, но похоже, что именно твою девочку нашел. Сама полетишь или попросить, чтобы прислал данные? - Ты еще спрашиваешь! Сама, конечно! - Договорюсь, чтобы встретил тебя. Ольга летела через город в аэропорт, едва обращая внимания на знаки. Господи, пусть это будет она! Звонок от Инги застал ее на полпути к аэропорту. - Ты где? – подруга, как всегда, была очень конкретна и немногословна. - В аэропорт еду, за билетами. - Подожди меня там, я выезжаю. - Зачем? – Ольга обогнала медленно плетущуюся фуру и прибавила скорость. - Платочком тебе помашу на прощанье! – Инга усмехнулась и тут же вернулась к своему обычному, почти менторскому, тону. – С тобой поеду. - Инга! Куда? У тебя же работа, все забито! - Ничего страшного! Два дня погоды не сделают. Я уже договорилась. Одной не надо, Оль! Разреши мне помочь тебе. Ольга стиснула телефон, стараясь не разреветься. - Спасибо! Жду! Сидя в самолете, они почти не говорили. Инга молча держала за руку Ольгу, прикусив на время язык. Все равно пока ничего неизвестно, а остальное все говорено-переговорено сотни раз. Олег, приятель Сергея, встретил их в аэропорту и тут же коротко отчитался: - Едем. Все в сборе сейчас. Там мой человек сидит, караулит. Хотя, это лишнее уже. - Почему? – Ольга почти бежала к выходу. - Долго рассказывать. Сами все увидите. Олег вел машину по улицам, как заправский гонщик. - Как вы узнали, что это моя дочь? - Случайно. Если бы ваш бывший муж сам не рассказал, может никогда бы и не узнали. Сколько ребенку было, когда ее увезли? - Два года почти. - А сейчас шестнадцать. Барышня взрослая совсем. На вас похожа. – Олег мельком глянул в зеркало, встретившись глазами с Ольгой. - Боитесь? - Очень… Машина влетела на парковку и остановилась. - Где мы? – Ольга вышла из машины и огляделась. - Краевая больница. Точнее, онкологический центр краевой. Увидев, как побледнела Ольга, Олег поспешил ее успокоить. - С вашей девочкой все в порядке. - Тогда кто? Слава? - Да. Ольга, послушайте. Его зовут теперь иначе. Он каким-то образом сменил все документы и себе, и ребенку. И Катя ваша теперь не Катя. - А как ее зовут? Звали? - Соня. А мужа вашего – Роман. Девочка ваша знает его под этим именем. Точнее, теперь-то она уже знает, что ее звали по-другому, да и у папы было другое имя. Сложно это все. - Откуда она знает? - Он сам ей рассказал. И она сбежала. Ольга ахнула. - Недалеко удрала. Нашли сразу почти. Отец уже совсем плох. Пока девочку искали, его забрали сюда. Как я понял, он не сильно дочке рассказывал, чем и как болеет. Поэтому, когда она узнала, что ему осталось всего ничего, не ушла, осталась рядом. Так и сидит там пока. Так что, вы сами подумайте, как вам лучше будет с ней поговорить. Ольга медленно кивнула, растерянно переглянувшись с Ингой. - Оль, ты, главное, не бойся ничего. Самое страшное уже точно позади. – Инга крепко взяла под руку подругу. – Идем. Ольга шла по коридорам, почти не чувствуя ног под собой. Неужели сейчас все закончится? Бессонные ночи, дикое напряжение, страх, что она никогда больше не увидит Катю… Как вести себя? Как не напугать девочку? Ольга на секунду остановилась. - Оль, что ты? – Инга обернулась. - А если я ее не узнаю… - Ольга закрыла лицо руками. - Оля! Посмотри на меня! – Инга схватила подругу за запястья, пытаясь отвести руки от лица. – Тебе сейчас нельзя рефлексовать! Ты столько лет к этому шла, искала ее. Неужели тормознешь сейчас, сорвешься в истерику? Посмотри на меня! – голос Инги неуловимо изменился, и Ольга вдруг вспомнила эти интонации. Она отняла руки от лица и посмотрела на подругу. - Сейчас скажешь – рожаем! Инга недоуменно посмотрела на нее, а потом рассмеялась. - Именно, так и скажу. Второй раз. Соберись уже! И, Оль… - Что? - Даже если ты ее не узнаешь сразу, матерью быть не перестанешь для нее, поняла меня? Ольга кивнула и поспешила за Олегом, который ждал их в конце коридора. Дверь в палату Олег открыл сам и вошел тоже первым, не пропустив вперед женщин. Ольга выглянула из-за его плеча и замерла. Зря она боялась, что не узнает Катю. Ее ребенок был так похож на бабушку, мать Ольги, и на нее саму, что даже встретив девочку где-то на улице, Ольга бы точно не ошиблась. Темноволосая, как у нее самой, голова, повернулась, и на Ольгу уставились два синих глаза. «А глаза Славины…» - некстати подумала Ольга, разглядывая дочь. Катя медленно встала, не сводя глаз с матери, а потом шагнула. Только не вперед, к маме, а назад, к окну. Ольга дернулась, но потом передумала. Легко не будет… - Здравствуй, Оля… Голос, прозвучавший в тишине палаты, Ольга узнала сразу. Повернувшись, она посмотрела на кровать. От Славы, который всегда был крупным, сильным мужчиной, не осталось почти ничего. Перед ней лежал высохший, изможденный человек, лишь отдаленно напоминавший ее бывшего мужа. - Вот так меня жизнь приласкала. Рада? - Нет. - А я думал, что обрадуешься. - Чему? Болезни твоей? - Тому, что по заслугам мне досталось. - Мне-то, что с этого? Как будто тем, что с тобой сейчас, можно заслуги твои отменить или время обратно вернуть. Скажи мне только, Слава, зачем? Я все эти годы понять не могла. Зачем ты забрал Катю? - Отомстить хотел! - За что, Господи? – Ольга изумленно ахнула. – Что я тебе сделала? - Слишком всегда была. Слишком умная, слишком красивая, слишком успешная… Всегда лучше меня! Даже, когда разошлись, ни словом не обмолвилась, что вернуть меня хочешь. Жила себе дальше! Злость, зазвучавшая в голосе Вячеслава, потрясла Ольгу. - Вот я и решил, что заберу у тебя самое дорогое. Чтобы не жила больше, не дышала спокойно. Получилось ведь? - Еще как… - Ольга еле прохрипела эти слова, не отрываясь глядя на дочь. Катя стояла у окна, вытирая слезы. Больше всего Оле хотелось сейчас подойти к ней и прижать, наконец, к себе. Но она боялась, глядя, как дрожит девочка, переводя взгляд с нее на отца. Рука Инги, которая легла ей на плечо, согрела и успокоила Ольгу. Не одна она. И бояться ей теперь уже точно нечего. Она в своем праве! - Ты добился, чего хотел, Слава. Жизнь мне исковеркал, да и не только мне. А если совсем честно, то лишил меня ее начисто. Я ведь не жила все эти годы, а так, существовала. Держалась только тем, что увижу свою девочку когда-нибудь. - Не увидела бы! Если бы я не позволил! – синие, как у дочери глаза, на лице Вячеслава, лихорадочно сверкнули. Это было единственное во всем его облике, что еще жило полной жизнью. - Спасибо тебе, — Ольга перевела взгляд на бывшего мужа. – Правда. Спасибо! Что хотя бы сейчас ты понял. - Что понял? - Я не знаю. Может быть мою боль, но это вряд ли… А скорее всего, то, что ты не вечный и уходить туда с таким грузом страшно. Страшно, Слава? – Ольга вдруг выпрямилась и стала как будто выше ростом. Она смотрела на этого тщедушного человечка, что лежал сейчас перед ней, упиваясь своей злобой и жалела его. Удивлялась сама себе, но жалела его всем сердцем. Ведь прожить жизнь так, как это сделал он, действительно страшно! И уходить так, в боли и страданиях, задыхаясь от ненависти… Господи! Да что это она?! - Я прощаю тебя, Слава. Слова растворились в воздухе, затронув всех, кто находился в палате. Судорожно выдохнула за спиной Ольги Инга, покачал головой Олег, поперхнулся чем-то невысказанным Слава, а Катя вдруг оторвалась от подоконника и шагнула навстречу Ольге. - Ты моя мама? Они сидели в коридоре, крепко обнявшись и говорили, говорили, не смолкая и не обращая внимания на то, что происходило вокруг. - Я знала… - Что? - Что Лена – это не ты. Не моя мама. - Кто такая Лена? - Ее, кажется, Мариной раньше звали. Мне так сказали. Жена отца. Она меня воспитывала, пока отец ее не выгнал. - Сколько тебе было, когда она ушла от вас? - Двенадцать. Потом мы жили сами. - Она тебя обижала? - Нет. Никогда. Даже любила, наверное, по-своему. Но я знала, что она не ты. - Откуда? - Не знаю. Просто чувствовала. Я помню… - Что? - Вот это! – Катя переплела свои пальцы с пальцами Ольги и повернула ладонь. Руки замкнулись в замок. – Ты так делала? - Да! – Ольга изумилась. – Ты не можешь помнить! Тебе было чуть больше года! - А я помню! – упрямо повторила Катя. – И песню твою помню! - Какую? - Про кота… Слова не помню почти, но… Ольга прижала к себе дочку и запела: - Котя, котя, коток… - Да! Это она! – Катя прижалась к матери. - Расскажи мне, как вы жили? - Хорошо. Папа меня любил. Ты не волнуйся, он всегда делал так, чтобы мне было хорошо. Заботился… - Катя вдруг всхлипнула, и Ольга испуганно вздрогнула. – Мам, а он ведь… Это все? Ольга задохнулась, услышав первый раз, спустя столько лет, обращение, о котором мечтала все это время. Но тут же взяв себя в руки, ответила: - Не знаю, Катюша. Но постараюсь узнать. И сделать все, чтобы ему стало легче. - Спасибо… Катя какое-то время сидела тихо, перебирая пальцы матери, а потом подняла глаза. - Так странно! Никогда мне не нравилось имя Соня! А теперь – раз! И стала Катей, Екатериной… Мне нравится! - Ты ею и была всегда. Я тебя назвала в честь моей мамы, твоей бабушки. Она очень хотела увидеть тебя, но чуть-чуть не дождалась. - Расскажи мне про нее. И про себя. Обо всем расскажи! Вячеслав ушел через два дня. Последние сутки он метался в полубреду, не узнавая ни бывшую жену, ни дочь. Ольга с Катей постоянно были рядом, но ничем не могли ему помочь. Инга, поговорив с коллегами, лишь покачала головой. - Ничего нельзя уже сделать, Оль. Только ждать. Недолго… И они ждали. Рано утром, на рассвете второго дня, Вячеслав вдруг открыл глаза и позвал Ольгу. - Прости меня… За все прости, слышишь? - Слышу, Слава, слышу. – Ольга взяла бывшего мужа за руку. – Я же тебе уже сказала. Прощаю тебе все, что ты сделал! Иди и ничего не бойся. Главное, сам себя прости теперь, если сможешь. - Катя… - С ней все будет хорошо! - Спасибо… Через час его не стало и Катя, которая сидела рядом с матерью, задохнулась от боли, уткнувшись в колени Ольги. - Плачь, моя родная, плачь! Так легче… - Ольга обняла дочку. Через несколько дней они улетели домой. Катя окончила школу и, не без помощи Инги, поступила в медицинский. - Если руки из того места, возьму тебя к себе. Буду смену готовить. Я ж уже старая! - Мне бы такой быть в старости! – Катерина рассмеялась, глядя на подругу матери. - Лучше будешь! Хоть это и не просто! Такая красота родится лишь однажды! – Инга подбоченилась. – А вот профессионала я из тебя точно сделаю, если не передумаешь и замуж не выскочишь. - Не передумаю! – Катя насупилась. – Какой замуж? Я учиться хочу! - Слышали мы эти сказки! – Инга усмехнулась. Принимая через три года первого ребенка Катерины, она балагурила, стараясь отвлечь Ольгу. - И эта паразитка мне серьезно так заявляет: «Какой замуж?! Учиться буду!». Ну, ты подумай, а? Тужься! – она сурово глянула на Катю и тут же улыбнулась. - Не пыхти попусту! Ольга онемевшими пальцами сжимала руку дочери. - Мамаааа! – Катя орала не стесняясь. - Тут твоя мама! Никуда уже не денется! Чего так орать-то? – Инга деловито делала свою работу, изредка подглядывая на Ольгу. Держится, молодец! – Тужься еще! Почти все! Вот она! Приняв Катину дочь, она подмигнула Ольге: - Еще одна девка! - И хорошо! - Ольга разгладила еле видные морщинки на лбу дочери, убирая мокрые волосы. Катя закрутила головой, пытаясь разглядеть ребенка, и тут же откинулась на подушку, счастливо улыбаясь, когда услышала, как заплакала ее дочь. - Такая же горластая, как и ты была! – Инга показала Кате ребенка. – А красотка будет – лучше вас с мамкой! Точно тебе говорю! Пусть будет счастливой и любимой… - Дай Бог! – Ольга вытерла глаза. - Дай Бог! – эхом повторила за ней Катя, проведя пальцем по щечке своей девочки. Автор: Людмила Лаврова Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤
    13 комментариев
    85 классов
    Перед тем как начать основную стройку, Козлов принял решение возвести фортификационную оборону. В планах был ров с крокодилами, а также сторожевые башни и высокий частокол. Но денег пока хватало только на забор из профнастила. — Знаю я этих сельских. Привези куб щебня — через полчаса дай бог ведро останется, — сказал он риелтору, когда тот убеждал, что забор — это лишнее и в селе их никто не ставит. — Бессмысленная трата денег. Люди у нас очень хорошие. — Спасибо хороший участок, дальше я сам. Бережёного, как говорится… Ну и так далее… — Козлов тактично указал на гипотетическую калитку своего будущего забора, и риелтор ушел, пожав риелторскими плечами. В целях экономии огораживаться Козлов решил собственными скудными силами. Купив в магазине ручной ямобур, он натянул струну по границам участка и принялся дырявить землю. Через десять минут поясница объявила перерыв на получасовой спазм, и Козлов прилег отдохнуть на травку. Он блаженно корчился от боли и смотрел на проплывающие мимо черные точки, когда над ним нависла чья-то большая улыбающаяся голова: — Доброго денечка! Огораживаетесь? — Угу, — выдавил из себя будущий селянин. — Я за вами наблюдал, — продолжила голова, — по-соседски. «А этот мне еще советовал не ставить забор. Не успел переехать, а тут уже вовсю наблюдают», — думал Козлов, глядя на незнакомую физиономию. — Наблюдал и понял, что вы тут до крещенских морозов своим штопором будете елозить. Почва здесь глинистая, что-то посерьезнее надо: бензобур хороший и два шнека на разный диаметр, например. Ну или армию ручных кротов, — засмеялся мужчина. — Спасибо за подсказку, — промямлил Козлов, поднимаясь с земли. Он из города бежал от всевозможных консультантов, а они и тут настигли. Отряхнувшись, Козлов заметил, что сосед не просто принес совет, но еще и захватил тот самый бензобур, несколько шнеков, лопаты и лом. — Это зачем? — нахмурился Козлов. — Я после возведения веранды всё ждал случая воспользоваться. А то ведь инструмент ржавеет третий год уже, жена бубнит, что зря купил. А картошку им неудобно сажать. Да и отпуск у меня — могу подсобить. Я вон в том доме, — мужчина показал на небольшую одноэтажную сараюшку напротив участка Козлова. — Володя, — протянул он руку. — Спасибо, Володя, — ответил Козлов на приветствие кислой улыбкой и пожал мозолистую руку. А сам прикинул, что от этого Володи с его ростом забор надо бы на полметра повыше сделать, чтобы тот не мог наблюдать «по-соседски». — Спасибо, справлюсь сам. — Уверен? — огорчился сосед, резко перейдя на «ты». — Я денег не попрошу. Мне просто инструментом поработать охота… «Какой-то трудомазохист», — подумал Козлов, но отказывать второй раз не стал. В конце концов, ему самому хотелось быстрее закончить и скрыться от таких вот любопытных Володь. Вдвоем и с хорошим инструментом дырявить планету и правда оказалось проще. За полдня мужчины успели просверлить половину периметра и даже немного поболтали. В основном болтал Володя, собеседник ему был нужен чисто номинально, он вполне легко говорил за обоих. Вскоре с работы вернулась жена Володи и, заметив мужа на соседском участке, отчитала его за то, что не встретил ее с остановки. — Прости, родная. Так увлекся, что забыл. Зато вот, инструмент выгулял! — радостно показал он на перепачканные землей бензобур и лопаты. Жена в ответ фыркнула и ушла в дом. «Вот и первые враги», — подумал Козлов, глядя в спину удаляющейся соседке. Володя предложил сложить инструмент к нему на веранду до завтра: — Взять никто и так бы не взял, но ночью дождик может вдарить. Завтра приедешь, кликнешь меня, продолжим. — Ага, — кивнул Козлов, а сам на всякий случай подписал вещи маркером, прежде чем отнести на веранду соседу. На следующий день его уже ожидали. Два неопознанных субъекта важно расхаживали вдоль границы участка, словно голуби на остановке. — Вам помочь? — строго спросил Козлов. — Это мы хотели вам помощь предложить, — сказал один из мужчин, и оба заулыбались. — У меня тут неподалеку металлобаза небольшая, могу вам по соседской скидке трубы продать и листы на забор. Дешевле, чем в городе. — А у меня щебень с песком остались после строительства навеса, отдам за полцены, — подключился второй. «Вот и местные коммерсы нарисовались, — мысленно закатил глаза Козлов, — теперь замучают. Надо все-таки подумать насчет рва с крокодилами, пока не поздно». — А кто вам, простите, сказал, что мне нужны листы и песок? — Козлов покосился в сторону Володиного участка. Он так и знал, что не нужно посвящать в детали болтливых аборигенов. — Так Сергеев из последнего дома, — махнул один из незнакомцев рукой в сторону конца села — туда, где жил риелтор. — Ах этот… — Козлов мысленно уже писал отзыв на сайт риелторской конторы. — Спасибо, не нужно. У меня оплата только по безналу, не смогу с вами рассчитаться, — придумал он логичную, как ему казалось, отмазку. — Ну тогда так заберите, мне мешает на участке, — сказал тот, что с песком и щебнем. — Только, чур, самовывоз. — В смысле сам? Почему бесплатно? — не понял Козлов. — Самовывоз, — повторил тот. — Мешает мне, говорю же. — А я могу и по безналу, — сверкнул металлическим зубом торговец с базы. — Но за наличный расчет получится сделать скидку. Может, сориентировать по цене? — Давайте потом, я еще не считал объем… — Так я уже всё посчитал! — обрадовался назойливый тип, размахивая рулеткой, и выкатил Козлову цену на весь будущий забор. — Хм… И правда, дешевле получается, — прикинул Козлов, глядя на расчеты. — А я о чем! Так ведь и доставка бесплатно. Я всё равно скоро Толику Глебову повезу материал на крышу. Ты, кстати, в кровле не шаришь? Нам лишние руки были бы совсем не лишними. Пока они болтали, Козлов не заметил, как возле его будущего забора уже выросли две небольшие кучки: с песком и с щебнем. Через минуту к ним подошел хозяин сыпучего материала. Перед собой он толкал полную тачку. — Вы же говорили, что самовывоз, — смотрел на него ошарашенным взглядом Козлов. — Да я решил пока сам повозить, чтобы быстрее участок освободить. А то вы заняты, болтаете. Цемент, кстати, надо? У меня три мешка осталось, и бетономешалка есть, если что. Я сейчас... Козлов даже не успел сказать ни слова, а сосед уже убежал за новой партией песка, щебня или цемента. Вскоре появился Володя с инструментом и каким-то увесистым пакетом. — Завтрак и обед! — гордо потряс он пакетом. — Галка собрала. А то, говорит, я совсем обнаглел: бездомного соседа голодным оставлять. Тут картошечка, мяско, яички, помидорки с нашего огорода, кофеек в термосе, — перечислял сосед, а потом внезапно обратился к торговцу металлом: — Федорыч, пойдем, поможешь, а человек пусть позавтракает. Козлова усадили за какой-то ящик, дали вилку, налили кофе, сунули в руки гигантский бутерброд и едва не принялись жевать за него, но от этой привилегии он вежливо отказался. Тем временем работа кипела. Через несколько часов приехал металл. Федорыч сказал, что оплату можно произвести и позже, так как ему не горит. Новые люди возникали из ниоткуда, и каждый что-то приносил: вёдра, шланги, рулетки, уровни, краску, кисти. Козлов не знал, за что схватиться, — везде всё уже было схвачено без него. В какой-то момент он схватился за малознакомого риелтора, который тоже был здесь и махал кистью. — Что происходит?! Зачем они это делают? — требовал ответа Козлов. — Ну я же говорил: люди у нас хорошие, — виновато пожал риелторскими плечами риелтор и вернулся к работе. Словно джинн из горького дыма, появился сварщик, который на скорую руку сварил мангал, а потом принялся за забор. Жена Володи принесла замаринованное мясо, грибы, подтянулись другие жены с овощами и хлебом. Воздух стал плотнее и жирнее. Посреди этой неконтролируемой никем стройки вырос стол, а самого Козлова только дважды попросили съездить в магазин за крепежом. К концу второго дня уже была готова половина будущего форта. Соседи дружно возводили укрепление против самих себя и совершенно не задумывались об этом. К началу сумерек Козлову предлагали остаться на ночлег чуть ли не в каждом доме поселка. Хозяева так усердствовали, что едва не подрались за право приютить гостя. Козлов предпочел вежливо сбежать в город, сославшись на ранний подъем и работу. — Ты чего такой возбужденный? — спросила с тревогой в голосе жена, когда Козлов вернулся с их нового участка. — С-с-соседи, — только и смог он выдавить из себя. Говорить было тяжело: шашлык стоял в горле. — Плохие, да? Я так боялась, что нам там будет сложно после города. Ну ничего, забор поставим, собаку купим злую как черт, камеры настроим. Как думаешь? Козлов не думал. Он боялся даже заикаться про это, потому что в ответ соседи могли привести ему целую роту собак и запустить для него и его семьи отдельный спутник для наблюдения. Лучше молчать. Через два дня забор с двумя калитками и большими распашными воротами был готов, а Козлов против собственной воли знал по именам всех соседей, был приглашен на тринадцать дней рождения, две свадьбы и одни поминки и, сам не понимая как, успел стать крестным отцом. И вот когда он с семьей приехал на участок и, загнав машину на новенькую, выложенную щебнем парковку, закрыл ворота, то почувствовал вдруг себя жутко неуютно. Форт был готов. Оставалось возвести мрачный замок и обрасти страшными легендами. Ощущение было, словно это не Козлов отгородился ото всех, а все отгородились от него. — Как хорошо! — сказала жена и поцеловала мужа в щетинистую щеку. — Забор — это вещь. Вокруг ни души, споко-о-ойно. А ты чего такой кислый? — посмотрела она на супруга, который стоял на носочках, пытаясь выглянуть за ограждение. — Да не пойму, Володька дома или нет. — Володька? — Ну да, сосед. Хотел зайти к ним, познакомить вас. — А зачем? — не поняла жена. — Может, не надо? Я, наоборот, хотела за город, чтобы соседей не видеть каждый день. — Да я тоже, — всё еще заглядывая поверх неприступной стены, сказал Козлов. — Но, знаешь, мне кажется, лишний он — глухой забор. Можно же было сетку натянуть или небольшой аккуратный палисадничек просто сделать. — Я тебя не узнаю́… Ты сам всегда хотел жить в крепости. — Хотел. Но на нас ведь никто нападать не собирается. Ладно, поехали домой. Мне завтра всё равно сюда возвращаться. — Зачем? Я думала, забор готов, а дом мы только в следующем году начнем строить… — Мы — да. А Толику Глебову завтра надо помочь крышу перекрыть. Автор: Александр Райн. Понравился рассказ? Напишите пару слов ниже.
    2 комментария
    18 классов
Фильтр
ВсёУвлечения
group70000001038363

Истории из жизни

Люба набирает воздуха в легкие и, выдохнув, соглашается: — Беру. - 5368364388379
Люба набирает воздуха в легкие и, выдохнув, соглашается: — Беру. - 5368364388379

Люба набирает воздуха в легкие и, выдохнув, соглашается: — Беру.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Бабушка спpяталa диктофoн в кубике, уcлышала как пcихолог внушаeт внyкy что мaть oпасна - 5368362830619
Бабушка спpяталa диктофoн в кубике, уcлышала как пcихолог внушаeт внyкy что мaть oпасна - 5368362830619

Бабушка спpяталa диктофoн в кубике, уcлышала как пcихолог внушаeт внyкy что мaть oпасна

Глеб сказал это зa ужином, междy ложками cупа.
– Баб, а я не хочу, чтобы мама приходила.
Римма поставила тapeлку на стол. Аккypатно, двумя руками, как ставят хрупкое.
– Почeму, Глeбyш?
Он потёр ноc лaдошкой. Жеcт нoвый – рaньше, кoгда волновaлcя, прocтo моргал часто-чaсто. A тeперь – ладошкой пo носу и в cторону.
– Не знаю. Просто.
В шесть лет дети не гoвоpят «проcтo». «Пoтому чтo мамa ругаeтся», «потому чтo я бoюсь», «потому что обeщaла и не пришла» – вот так говоpят в шeсть лет. А «проcто» – это когда кто-то объяснил, что пpичину называть нe нyжно.
Риммa налилa ему компот. Убpала тарeлки. Руки сл
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Марине стало жаль этого парня - ведь на ее глазах его бросила девушка."Ну где же Слава?" - подумала она. - 5368362142491
Марине стало жаль этого парня - ведь на ее глазах его бросила девушка."Ну где же Слава?" - подумала она. - 5368362142491

Марине стало жаль этого парня - ведь на ее глазах его бросила девушка.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Перед тем как начать основную стройку, Козлов принял решение возвести фортификационную оборону. - 5368360474139
Перед тем как начать основную стройку, Козлов принял решение возвести фортификационную оборону. - 5368360474139

Перед тем как начать основную стройку, Козлов принял решение возвести фортификационную оборону.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

35 лeт я воспитывал 9 детей как своиx cобcтвeнных. - 5368359335963

35 лeт я воспитывал 9 детей как своиx cобcтвeнных. Пoтом выяснилось,чтo я был бeсплодeн

35 лет я считал себя cчастливым челoвеком. У меня была жена, дoм и девять детей, носивших мою фамилию. Люди в городе уважали меня. Родcтвенники восхищались мной. Соседи часто говорили, что я богат — не потому, что у меня были деньги, a потому, что мoй дом был полoн детей, шумa, смеxа и жизни.
И я им верил. Я верил, что кaждый ребёнок в этом дoме — часть мeня. Я работал до боли в cпине и трещин на руках. Я пропускал приёмы пищи, чтобы дети могли поесть. Я гoдaми носил однy и ту же стаpyю oдежду, чтобы мои дeти мoгли иметь школьную форму, лекарства, cвадьбы и будyщeе.
Я жертвовал сном, проглатывал свoю гo
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

В двухэтажный барак Сошниковы года три назад переехали. - 5368358514971
В двухэтажный барак Сошниковы года три назад переехали. - 5368358514971

В двухэтажный барак Сошниковы года три назад переехали.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Лидия потом много раз вспоминала тот день и всякий раз думала об одном и том же: не перепутай она тогда автобус, ничего бы не узнала, ничего бы не поняла, и, возможно, дожила бы до старости в своей аккуратно выстроенной, тихой и на вид вполне благополучной лжи. - 5368356981531
Лидия потом много раз вспоминала тот день и всякий раз думала об одном и том же: не перепутай она тогда автобус, ничего бы не узнала, ничего бы не поняла, и, возможно, дожила бы до старости в своей аккуратно выстроенной, тихой и на вид вполне благополучной лжи. - 5368356981531

Лидия потом много раз вспоминала тот день и всякий раз думала об одном и том же: не перепутай она тогда автобус, ничего бы не узнала, ничего бы не поняла, и, возможно, дожила бы до старости в своей аккуратно выстроенной, тихой и на вид вполне благополучной лжи.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. - 5368355471387
Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. - 5368355471387

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

Анна Сергеевна уходила в лес всегда рано, ещё до того, как над деревней как следует светлело небо. - 5368353923867
Анна Сергеевна уходила в лес всегда рано, ещё до того, как над деревней как следует светлело небо. - 5368353923867

Анна Сергеевна уходила в лес всегда рано, ещё до того, как над деревней как следует светлело небо.

...
  • Класс
group70000001038363

Истории из жизни

— Ломать? - 5368352788251
— Ломать? - 5368352788251

— Ломать?

...
  • Класс
загрузка
Показать ещё