Истории из жизни

- А я ее не хочу, мам! После того, как родила - ну не тянет! Не могу с ней больше! Пусть уезжает! А изменил я ей потому, что у меня потребность! Да, мужская потребность, которую я с ней удовлетворить не могу, потому как... - Костя рывком отвернулся на табурете от влетевшей на кухню матери. Всем корпусом, всей спиной своей он выражал непоколебимое упрямство и решительность молодого осла. Даже уши его, побледнев и заострившись, говорили о категоричности. - Костя, она тебе жена, а как же ребенок... - Господи... - Костя впился длинными паучьими пальцами себе в шевелюру, - ну как ты не понимаешь! Ну как я могу жить с женщиной, от которой у меня ничего внутри не оживает?! Тут мать подбоченилась, словно этого и ждала, и кинулась на него коршуном: - А ты об чём раньше думал, а? Об чём раньше, когда женился на ней и беременел?! Тогда, надо думать, всё оживало?! - кипятилась она, вся красная и вспотевшая. - Отвяжись наконец! Прилипла, как конский репей! Не твоё дело! - Не моё?.. - задохнулась мать и, тыча розовым пухлым пальцем на входную дверь завопила: - Сейчас же иди и возвращай её! Катись на вокзал следом! Бедная Оксанка после родов оправиться не успела, как с новорожденным должна домой к родителям уезжать?! - Не сможем мы с ней вместе жить! - цедил Костя. - Как без любви? Лучше сразу разъехаться. - Митя, поддержи меня! Чего ты молчишь! - вскинулась она и на мужа. - Жена только из роддома вышла, а он кобелирует! Каково по-твоему? Отец выглянул из-за угла коридора, пригладил рано седеющую щетину, шлепнул губами. - Не по-мужски это, Костя. Как есть не по-мужски. Тут мать права. - Красно дякую и на этом! - отвесила ироничный поклон в его сторону Наталья Михайловна. - Права я в кои-то веки, надо же! Это все твое воспитание, идол проклятущий! Твоё, да, и не надо на меня моргать своими гляделками. Ты сыном отродясь не занимался, мужской чести и ответственности его не учил, - напирала она на мужа, тыча ногтем ему в живот и взбешенно сверкая глазами. - Вот и вышло что вышло! Нравится, а? Жена ему не такая! Не хочет он ее, видите ли! Да кому надо знать что ты хочешь, хотелкин ты наш! Ты ребенка родил, хотелки на этом закончились, и наступила ответственность! А ты - ишь! - хвост набок и пошел по каким-то там "прости господи"! - Нет, это уже невыносимо! - вскричал Костя и резко направился к двери, - Не лезь не в свое дело, это моя жизнь! - громыхал он, обуваясь и проверяя по карманам на месте ли ключи и банковские карты. - Куда собрался? - Да хоть к "прости господи", как ты говоришь. - А Оксана? Ее догонять не будешь? - Нет! Он взялся за ручку двери, и когда уже, выходя, закрывал ее, ему понеслись во след рыдающие слова матери: - Ты еще пожалеешь! Я не удивлюсь, если Оксана всю связь разорвет с тобой, я ее понимаю! Еще сам захочешь ее вернуть, да поздно! Позорище! Хлопок двери прозвучал как выстрел. Наталья Михайловна еще несколько секунд стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, потом медленно опустилась на табурет, который только что освободил сын. Слезы, наконец, прорвали плотину и хлынули по ее пухлым щекам, смешиваясь с капельками пота на верхней губе. — Вот видишь, — тихо сказал Матвей Петрович, появляясь в дверях. В руках он держал кружку с газировкой, которую так и не выпил. — Видишь, до чего докричалась. — Это я докричалась? — вскинулась Наталья Михайловна, но голос ее уже не звенел, а сипел, сорванный криком. — Это я, да? Это ты сына вырастил тряпкой! Я всю жизнь в нем души не чаяла, а он... он... Она не договорила, махнула рукой и уткнулась лицом в ладони. Плечи ее вздрагивали. Матвей Петрович постоял, постоял, потом тяжело вздохнул, подошел, положил свою большую шершавую ладонь ей на затылок. Так они сидели несколько минут — он молчал, она плакала. — И что теперь? — спросила наконец Наталья Михайловна, поднимая опухшее лицо. — Оксана с ребенком одна. Костька наш... урод. А я? Я-то что? — А ты успокойся, — сказал муж, убирая руку. — Война войной, а обед по расписанию. Пойду картошку почищу. — Ты бы еще в гараж свой ушел! — снова завелась было она, но тут же осеклась. Силы кончились. Оксана уехала к себе в Беларусь. Наталья Михайловна узнала об этом от нее самой — Оксана позвонила, когда уже пересекла границу. Голос у нее был ровный, спокойный, без единой слезинки, и это пугало больше, чем если бы она рыдала в трубку. — Наталья Михайловна, вы не волнуйтесь, мы доехали, — сказала она. — Мама встретит на вокзале. Все будет хорошо. — Оксаночка, золотце мое, — запричитала Наталья Михайловна, прижимая трубку к уху так сильно, будто это могло удержать сноху. — Ты прости нас, ради бога. Прости дурака. Он одумается, вот увидишь. Погоди немного, дай ему время... — Не надо, Наталья Михайловна, — перебила Оксана. — Я уже наждалась. И ребенку спокойнее будет. Там у нас, дома, спокойнее. И мама поможет. — Ты нас не бросай, слышишь? — не унималась свекровь. — Мы ж тебя любим. Я тебя как дочь... — Спасибо вам за всё, — сказала Оксана, и в голосе ее на секунду прорезалась теплота, но тут же погасла. — Я позвоню, когда доеду до дома. Покажите Костику дочку, когда созвонитесь, я вам выслала фото. Я не против. Наталья Михайловна хотела еще что-то сказать, но в трубке уже раздались гудки. Она опустила телефон, посмотрела на экран — вызов завершен. Весь следующий месяц она жила в каком-то полусне. Днем — работа, вечером — домашние хлопоты, а в промежутках — бесконечные, изматывающие разговоры с Костей. Она зудела над ним каждый день. Костя съехал от родителей к знакомому, снял у него комнату. Сначала он отвечал нехотя, односложно, но Наталья Михайловна была упряма, как танк. — Мам, я занят. — Чем ты занят? Тем, что жизнь свою ломаешь? Ты дочку хоть желаешь увидеть? Костя молчал. — Оксана видео присылает, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Такая девочка растет, Костик. Улыбается уже. На тебя похожа, нос такой же, курносый. Ты бы посмотрел... — Мам, не начинай, — глухо говорил Костя. — А что не начинать? Я тебе правду говорю! Не для себя стараюсь, для вас! Вы ж семья! Ты как себе жизнь представляешь? В тридцать лет один, с горем пополам снимаешь какую-то конуру, а Оксана с твоей же дочкой в Беларуси одна... — Я алименты буду платить, — перебивал Костя. — Алименты! — взрывалась Наталья Михайловна. — Алименты — это не отцовство! Ты отцом быть хочешь или просто кошельком? Кость, ты подумай... И так каждый день. Капало, капало, капало. Наталья Михайловна и сама не заметила, как в сыне что-то надломилось. Или, может, не надломилось, а проросло — то зерно сомнения, которое она упорно засевала в него своими разговорами. Однажды вечером он позвонил сам, что было редкостью. — Мам, — сказал он. Голос был странный, будто он на что-то решился. — А ты думаешь, если я... ну, съездить к ней? Поговорить? Наталья Михайловна аж присела на стул, чтобы не упасть. — Думаю, Костя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало. — Думаю, что это единственное, что ты сейчас можешь сделать по-мужски. — А если не захочет? — Захочет, — твердо сказала Наталья Михайловна, хотя в душе снова зашевелился червячок сомнения. — Ты главное — не пасуй. В ноги упади, если надо. Скажи, что дурак, что понял всё, что жить без них не можешь. — А если я не могу только без дочки жить? Да и по Оксанке как-то соскучился. — спросил Костя, и в голосе его прозвучало столько тоски, что Наталья Михайловна почувствовала, как сжимается сердце. — Вот и скажи ей это, — ответила она мягко. — Самое главное. Остальное приложится. — Поеду, — сказал Костя после долгой паузы. — Только... ты со мной, мам? Я один боюсь, язык заплетется. Наталья Михайловна закрыла глаза. С одной стороны, она понимала: взрослый мужик, тридцать лет, должен сам разбираться со своей жизнью. С другой — если она не поедет, если не подстрахует, всё может пойти прахом. Сын — не боец. Слова нужные подберет не те, начнет мямлить, Оксана его гордого и не пустит на порог. — Конечно, поеду, — сказала она. — Мы все поедем. Отец за руль сядет. — А надо всем? — замялся Костя. — Надо, — отрезала Наталья Михайловна. — Чтоб видели мы все, как ты прощения просишь. Чтоб запомнил. И чтоб она видела — мы за нее горой. Матвей Петрович, когда узнал о плане, долго молчал. Потом спросил: — А может, не надо нам туда? Сами разберутся? Чужая семья, она... — Какая чужая? — вскинулась Наталья Михайловна. — Это наша семья! Внучка наша! И Оксана — дочь нам, я так считаю. Если мы сейчас не поможем, потом поздно будет. Матвей Петрович вздохнул, почесал затылок и пошел проверять машину. Через три дня, в пятницу вечером, они выехали. «Логан» был набит под завязку: в багажнике — гостинцы для Оксаниной мамы, домашние заготовки Натальи Михайловны, детские вещи, которые она купила. Костя сидел на заднем сиденье, нервно теребил ремень безопасности и смотрел в окно на убегающую трассу. Наталья Михайловна на переднем сиденье то и дело оборачивалась к нему, подбадривая взглядом. — Не ссы, — сказал Матвей Петрович, когда они уже подъезжали к границе. Неожиданно, по-своему, но как-то по-отцовски. — Что будет, то будет. Ты главное — правду говори. — Я и буду, — буркнул Костя из-за спины. Наталья Михайловна промолчала, но про себя подумала: «Эх, сынок. Правда твоя сейчас — последнее дело. Ты прощения просить едешь, а не правду о своей мужской потребности рассказывать» Границу проехали быстро. Белорусская сторона встретила их ровным асфальтом и аккуратными, прибранными деревеньками. Наталья Михайловна смотрела по сторонам и думала: вот где Оксана выросла. В этой чистоте, в этом порядке. И как ей, такой основательной, такой домашней, было с нашим Костей, вечно раздолбаем? Как она вообще его терпела столько времени? Оксанин дом стоял на окраине небольшого городка. Белый, с синими ставнями, окруженный высоким забором из профнастила. Когда «Логан» остановился у калитки, Наталья Михайловна увидела, как задернулась занавеска на окне. Значит, видели, ждали — или, наоборот, опасались. — Ну, с богом, — сказал Матвей Петрович, выключая двигатель. Костя вышел из машины последним. Стоял у калитки, переминался с ноги на ногу, как школьник перед кабинетом директора. Наталья Михайловна взяла его за руку — холодная, дрожит. — Пойдем, — сказала она твердо. — Нечего стоять. Калитка открылась не сразу. Им открыла Оксанина мама, Людмила — женщина крепко сбитая, низенькая, волосы курчявые черные - похожая на казачку не только своим видом, но и проницательными, зоркими глазами. Оксана пошла в нее — та же стать, та же прямая спина. — Здравствуйте, — сказала она без улыбки. — Проходите. Их провели в дом. На кухне, в углу, стояла Оксана. Она держала на руках дочку — та спала, уткнувшись носом в материнское плечо. Оксана не двинулась с места, не поздоровалась, только смотрела на вошедших тяжелым, неподвижным взглядом. За месяц без мужа она словно бы еще больше окрепла, еще плотнее сбилась — плечи шире, руки сильнее, налитые, лицо спокойное, как у статуи. И только в уголках губ затаилась горечь. Костя остановился в дверях, не в силах сделать шаг. Смотрел на дочку, на жену, и лицо его медленно менялось — от испуга к вине, от вины к боли.

— Говори тише, дочь разбудишь, — попросила мать. Но было поздно: Даша уже услышала плохую новость. — Она всё равно узнает правду, — понизив голос сказал отец, — уж лучше пусть от нас, чем от кого-то ещё. Там приврут и приукрасят... сама знаешь. — Да уже куда там приукрашивать! — забыв, что только что сама просила мужа говорить тише, воскликнула мать. — Тс-с! — шикнул на неё отец. — я сам поговорю с Дашкой. Завтра. Обещаю. Утром за завтраком Даша выглядела сонной и нездоровой. Она плохо спала, переваривая подслушанный разговор родителей. — Доченька, — ласково начал отец, — мы с мамой хотели бы поговорить с тобой. — Неужели, мы всё-таки поедем к тёте Гале? — улыбка осветила лицо Даши, — тебе удалось взять отпуск? Она играла так натурально, что отец купился. Он откашлялся и неуверенно произнёс, глядя в сторону: — Ну, не совсем... мы просто решили, что... Прекрасно зная, что за этим последует, Даша вскочила с места и убежав в свою комнату, хлопнула дверью. До родителей донеслись приглушённые рыдания. Они переглянулись. — Мне кажется, что сейчас не лучшее время говорить ей о разводе, — шепнул отец. — Да, я тоже так думаю. Но ведь ты собрался уйти сегодня? — равнодушно отозвалась мать. — Тебя там ждут. — Ничего, никакой срочности нет. Я объясню Надежде, она поймёт. Душевное состояние дочери для меня важнее! — вздохнул отец. — тем более, возраст у неё сейчас непростой. Переходный. Владиславу было сорок пять лет. И последние три года он жил на две семьи. У его любовницы, Нади, был ребёнок от первого брака, тоже дочь, младше Даши на полтора года. Недавно Надежда родила Владиславу сына, после чего тот принял решение уйти к ней окончательно. Разговор с женой его удивил. Оказывается, жена давно знала о сопернице. Вернее, Татьяна догадывалась, что муж изменяет ей, но ничего не предпринимала. Она любила мужа и надеялась, что он «переболеет». Жалела дочь, которая обожала отца. Теперь Татьяна ругала себя, что не развелась сразу. Владислав любил дочку, и, если бы не она, он давно бы бросил жену. Впрочем, было ещё одно обстоятельство: он с неудовольствием думал, что придётся объясняться со старшей сестрой, Галиной, у которой с Татьяной и Дашенькой была сильная взаимная привязанность. Галина не раз говорила Владиславу, что, если он обидит «девочек», он ей не брат. Галина жила в небольшом посёлке на Азовском море. Обычно семья выбиралась к ней каждый год, однако они не виделись примерно с тех пор, как у Владислава завязались отношения с Надей. Именно потому, что Владик боялся, что старшая сестра раскусит его. Удивительно, но её осуждения он боялся больше всего. **** Когда муж ушёл на работу, и рыдания в комнате дочери стихли, Татьяна постучала к ней в дверь. — Я не пойду в школу, можно? — раздался за дверью голос дочери, — голова болит. — Может, вызвать врача? — засуетилась Татьяна, — или я могу остаться дома, если хочешь. Может, тебе нужен свежий воздух? Можем пойти в парк! — Не надо, мам. Иди лучше на работу, — так же, через дверь ответила Даша. — я посплю и всё пройдёт! — Ты уверена? — всё ещё волнуясь, спросила Татьяна, — открой дверь, я на тебя посмотрю. Послышался шум, и дочь открыла дверь. Она выглядела уставшей, но на губах играла слабая улыбка. — Я просто устала, прости, — успокоила она мать. — Задают много. А ещё я надеялась, что мы на весенние каникулы наконец-то поедем к Гале. — Может, и поедем, — Татьяна поцеловала дочь в лоб. — А папа? — Нет, это вряд ли, — Татьяна подумала не сказать ли дочери правду сейчас, но взглянув на её, не решилась. Даше нужно восстановить силы. — Почему вряд ли? — расстроилась Даша. — Мы же всегда ездили втроём! — Ты же знаешь, папа весь в работе, — презирая саму себя, ответила Татьяна. — Ладно, мне уже пора, опаздываю! Отдыхай, солнышко, вечером поговорим! Она ещё раз поцеловала дочь и поехала на работу. Татьяна работала бухгалтером на небольшом предприятии, и работа не давала ей сойти с ума. Тем временем Даша, едва дверь за матерью закрылась, полезла в интернет, в соцсети. Её интересовала Надежда, та самая, что увела отца из семьи. Она открыла профиль отца и среди «друзей» быстро вычислила ту, которую отец вчера в разговоре с матерью называл «моя Надя». Надежда Птицына, или, как она себя называла, Надин, выглядела молодо и стильно. Даша посмотрела место работы и быстро выяснила, что рекламное агентство, в котором она работает, находится в том же бизнес-центре, где снимает офисы фирма отца. Изучая профиль женщины, Даша обратила внимание на то, что у Надин почти нет друзей. Две-три бабки, и девушка-подросток. Дальше — больше. В профиле Надежды было много совместных фотографий с отцом Даши. Значит, женщина давно не стесняется того, что разбила чужую семью. Их семью! Даше вдруг стало тяжело дышать, она смотрела на счастливое лицо женщины, на её фото с младенцем, и ненависть закипала в её душе, как чёрная, вязкая смола. Даша дала себе слово, что её отец пожалеет. Он был нужен ей намного больше, чем кому-либо, и если он не с ними, то и этой наглой Надин не достанется! Сначала Даша хотела поехать в рекламное агентство, где до родов работала Надежда, но после отбросила эту мысль. Сейчас женщина была в декретном отпуске и это не имело никакого смысла. Даша придумала кое-что получше. **** Марина, выйдя из школы, думала о том, не срезать ли ей путь через гаражи. Мама запрещала ей это делать. Особенно если возвращаешься одна. Но мало ли что эти взрослые говорят! Там, недалеко, недавно ощенилась дворняжка Джулька. И Марина хотела покормить её котлетами, которые ей с большим трудом удалось вынести из школьной столовой после обеда. Обычно все объедки, содержащие хоть сколько-то мяса, забирала себе работница столовой, красномордая Валентина. Она держала у себя на даче двух поросят, и страшно ругалась, если кто-то из детей пытался вынести из столовой что-то кроме хлеба. День был солнечный, и гаражи не казались чем-то страшным. Девочка уверенно свернула к ним. — Эй, Тупицына! — услышала она голос сзади, — что, идёшь доедать объедки? Наблюдавшая за всем этим Даша поняла, что Марину преследуют её школьные врагини. Ведь фамилия Марины была Птицына, а не Тупицына. Не оборачиваясь, Марина шла дальше, а за ней, не отставая ни на шаг, шли две девицы — Лимоева и Зимина. — Тупицына, не волнуйся, мы никому не скажем, что ты ешь (г)овно! — голос Зиминой отразился от гаражей, и вернулся назад нетрезвым смехом. Марина прибавила шагу. — Тупицына ест (г)овно! — синхронно крикнули Лимоева и Зимина, — Тупицына ест... Потом крик резко оборвался, и Марина, мельком обернувшись, увидела, что высокая девушка беседует с её одноклассницами. Марина почти бегом добежала до двора своего дома. Решила подождать, пока все не разойдутся. Нужно донести котлеты до Джульки и налить ей в миску воды, а то у неё не будет молока кормить щенят. Вдруг Марина заметила ту самую девушку, что беседовала с Лимоевой и Зиминой. Та направлялась прямо к лавочке, где сидела Марина. — Зачем ты позволяешь им оскорблять тебя? — спросила девушка. Солнце светило ей прямо в лицо, но она не прикрывалась. Зрачки её светло-коричневых глаз сузились, как у кошки. — А что я могу поделать? Они ждут, что я отвечу. Зачем делать то, чего они от меня ждут? — разумно рассудила Марина. — Меня зовут Ольга, — соврала Даша. — Мы с отцом недавно переехали сюда. А тебя как зовут? — Марина, — ответила девочка, — а что ты им сказала? — Я предупредила, что если они от тебя не отстанут, то мой папа... — Даша многозначительно замолчала и выдала: — заставит их есть (г)овно! Марина невольно улыбнулась, представив эту картину. Она очень скучала по родному отцу. — А кто твой папа? — спросила она с некоторой завистью. «Эх, знала бы ты, кто мой папа» — подумала Даша — «трус и предатель». А вслух выдала первое, что пришло в голову: — Он тренер Российской сборной по гандболу. А твой? — А мой папа... он знаешь... — глаза Марины наполнились слезами. — Он недавно умер. От сердечного приступа. — Как... — Даша не сразу поняла, что речь идёт о родном отце девочки. — а что случилось? Он старенький был, да? — Нет. У меня был самый лучший папа на свете, — вытерла слёзы Марина. Он очень любил нас, но... мама полюбила другого. — Это плохо, — задумчиво кивнула Даша, — но от этого не умирают! — Умирают, я уверена! Мама разбила ему сердце. Он любил нас, очень. И часто повторял, что без нас ему не жить. — Да пил он, как я не знаю кто! — раздался совсем близко хриплый голос, — ты, Маринка, ври, ври, да не завирайся! — Кто это? — кивнула на невесть откуда появившуюся старуху Даша, и покачала головой, — вы бы, бабушка, шли бы себе дальше! — Это моя бабушка, Софа, — девочка прижала к себе сумку, — привет, бабуль. — Привет-привет от старых штиблет! — проворчала старуха и тяжело волоча ноги, пошла дальше. — Бухает, да? — глядя ей вслед, сочувственно произнесла Даша. — Оль, ты не знаешь её, — заступилась за бабушку Марина, — она хорошая, но после папкиной смерти странная стала. Заговаривается. Наверное, у неё, этот, как его... — Старческий маразм? — подсказала Даша. — Ну, типа того, — Марина встала. — Ты извини, мне нужно идти. Тут одно дело важное... Спасибо тебе. — Давай провожу, — вызвалась Даша, — а то вдруг те дуры не ушли. — Ладно, — подумав, согласилась Марина, — только обещай хранить мой секрет! — Обещаю! — с серьёзным лицом пообещала Даша. Через несколько минут они вышли к яме за гаражами, где должна была находиться Джулька с щенятами. Но там никого не было. — Странно, где они? Марина, беспокойно оглядываясь вокруг, стала звать: — Джулька! Джулька! Из ямы послышался слабый писк, и Марина, спрыгнув туда, достала оттуда маленького щенка. Он жалобно плакал. — Ой, какой хорошенький! — протянула руки Даша. — Осторожно! У него, похоже, лапка болит! — Надо отнести его в клинику! — Даша протянула руку, помогая Марине выбраться. — Но у нас нет денег, — возразила Марина. В глазах её задрожали слёзы. — Джульку с щенками наверное, забрал отлов. — У меня есть немного денег, — ответила Даша. — пошли! В клинике врач осмотрел щенка. — У малыша, скорее всего, повреждён позвоночник, — вздохнул он, — ему больно сидеть. Трещина или сильный ушиб. Рентген покажет, но... проще его усыпить. Марина размазывала слёзы по лицу. — А можно вылечить? — спросила Даша. — Теоретически да, — кивнул ветеринар, — Но смысл? Полно здоровых животных ищут пристройства. Здесь лечение займёт длительное время и потребует денег. — Лечите. Деньги будут, — пообещала Даша. И она заплатила из денег, которые откладывала на новый компьютер. Марина, вытерев слёзы, смотрела на Дашу, как на супергероя. Даша радовалась, что у неё на аватарке стояла картинка Лары Крофт, и Марина поверила в её историю про переезд. Девочка называла её Ольгой, и во всём старалась подражать. И даже как-то обмолвилась, что мечтала о такой старшей сестре. Марина приглашала Дашу к себе домой, но та всякий раз отказывалась. Однажды Даша чуть не попалась — они с Мариной чуть не столкнулись с отцом, который шёл проведать Надежду и сына. Даша вовремя шагнула в кусты. Марина потом обыскалась её, но с лёгкостью поверила в объяснение, что ей нужно было «догнать одного человека». И вот настал день, когда отец решился сказать Даше правду. Ему далось это проще — потому что он чувствовал, что дочь сильно отдалилась от него. Словно чувствовала. — Видишь ли, Дарьюшка, — приторно улыбаясь, начал отец, — взрослые люди иногда расходятся. — А иногда живут душа в душу, пока смерть... — Это, к сожалению, не про нас с мамой, — прервал Владислав. Улыбка покинула его лицо. — я обыкновенный человек... У меня есть свои потребности и желания, понимаешь? — То есть, ты ничем не отличаешься от гориллы, папа? Лицо отца вытянулось. Такого он точно не ожидал. — Ты хочешь меня оскорбить... — наконец нашёл он объяснение, — твое желание понятно. Сейчас ты обижена, но пройдёт время, и ты... ты всё поймёшь! — Я не обижена, — разглядывая свои ногти, ответила Даша. — Тогда, ради всего святого, при чём тут горилла? — спросил Владислав. — Горилла действует сообразно своим желаниям и инстинктам, — ответила Даша, — а человек в состоянии ограничивать свои хотелки, если они ранят его близких. — Ну, знаешь... — закрутил головой Владислав, — тут всё гораздо глубже и сложнее, нежели просто хотелки. У тебя есть брат, его зовут Роман. Ему скоро два месяца! — Он всего лишь результат твоих хотелок и безотвественности, — Даша посмотрела сквозь отца. — так что, ты повёл себя, как примат, папочка. Послышался звук пощёчины. Даша, зажимая пылающую щёку, убежала в комнату. Вячеслав почти сразу пожалел о содеянном и пытался просить прощения. Но дочь так и не открыла ему дверь комнаты. Вернувшаяся с работы Татьяна столкнулась с мужем в дверях. — Сказал? — поставила она сумки на пол. — Сказал, — ответил он, понурив голову. — И что она? — Обозвала меня гориллой! — ответил он и со злобой взглянул на жену. — Твоя работа?! Уже настроила её против меня! И обиженный Владислав побежал вниз по ступенькам. От несправедливых обвинений у Татьяны выступили слёзы. Но слово «горилла» — заставило её улыбнуться. Прошло немного времени, и щенка, которого назвали Малышом, нужно было забирать из клиники. Марина пожаловалась подруге, что мама согласна, но вот дядя Владик против. Он считает, что какая-то там дворняга не должна жить в доме, где маленький ребёнок. Даша только ухмыльнулась. Она знала, что дело не в ребёнке. Просто её отец не любит собак. И не только дворовых. — Оль, ну что ты молчишь? — с надеждой смотрела на неё Марина, — может быть, твой папа разрешит тебе взять Малыша себе? — К сожалению, это невозможно, — вздохнула Даша, — у моего отца аллергия на шерсть. Сразу задыхается, опухает и красный становится, как помидор. Нет-нет, я не могу взять, никак. — Что же делать? — губы Марины задрожали, — надо срочно найти Малышу дом. — Или заставить твоего отчима передумать, — шепнула ей старшая подруга. — я знаю, как это сделать. Выслушав её, Даша пришла в ужас. — Нет, я не могу. Давай лучше поищем Малышу дом! Он такой милый! Кто-нибудь, обязательно возьмёт его! — Ага, какие-нибудь твари. Читала про «Хабаровских живодёрок»? — Нет, — в глазах Марины появился страх. — Вот, они брали по объявлениям животных, мучили их, издевались, на камеру снимали... маленьких котят и щенят! — Нет, — заплакала Марина, закрывая лицо руками, — должен же быть другой выход! — Сделай, как я говорю, всё получится! — обняла её Даша. — главное, не отступай от плана! **** Надежда с коляской гуляла в парке, когда ей позвонил Владислав. Голос его дрожал от гнева. — Нам нужно поговорить, — сообщил он, — ты где сейчас? — С Ромочкой гуляю. В Южном парке, — удивилась Надежда. — Оставайтесь там, я сейчас подъеду, — Владислав явно был чем-то встревожен. — Влад, ты меня пугаешь, — Надежда присела на ближайшую лавочку, — что случилось? — Твоя Маринка сошла с ума! — Что? — Надежда ушам своим не поверила, — повтори, что ты сказал! — Это не телефонный разговор! — сухо ответил он, — Жди. Скоро буду. Он положил трубку, оставив Надежду наедине со своими мыслями. Она знала, что у Владислава есть дочь Даша. Знала, когда решила увести его из семьи. Ей не особо был нужен второй ребёнок, просто нерешительность Владислава порвать со своей семьёй начала ей надоедать. Во всей этой «битве» за чужого мужа и отца она совсем забыла про собственную дочь. А после ей стало обидно, что Владислав про Дашу рассказывает много и охотно, а к её родной дочери относится как к прислуге. Надежда посмотрела на беспечное личико спящего сына, так похожего на Влада и подумала: неужели я что-то упустила? Когда Владислав подъехал, она была сама не своя. Накрутила себя так, что руки тряслись. — Что случилось, Влад? — она старалась говорить тихо, чтобы не разбудить спящего в коляске ребёнка. — Твоя дочь меня шантажирует! — громко зашептал он. — Чем? — страшная догадка шевельнулась в душе. — Марина требует, чтобы я согласился взять этого блохастого щена, в противном случае, она пойдёт в полицию и расскажет там, что я её трогал. — А ты... трогал? — с трудом соображая, подняла на него тяжёлый взгляд Надежда. — Надин, ты о чём? — испугался Влад её взгляда и машинально отступил назад. — Я знаю свою дочь! Она не способна на такое грязное враньё! Да, она любит всяких животных, кормит дворовую живность... она чиста душой, — заявила Надежда, и схватилась за голову. — Если она говорит такое... боже мой! Значит, ты всё-таки её трогал! — Надя! Ты сошла с ума вместе со своей Мариной! — закричал Владислав. — Уйди! — закрыв глаза, затрясла головой Надежда. Ребёнок в коляске сморщил мордашку и Владислав перешёл на тихое бормотание: — Я бы никогда не позволил себе подобного! Я нормальный мужик, ты же знаешь! Я оставил жену, родная дочь меня презирает, всё ради вас с Ромкой... почему ты не веришь мне, Надя? — Мне нужно поговорить с дочерью! — Надежда встала, и не глядя на Владислава, покатила коляску на выход из парка. Подъезжая к дому, она заметила дочь во дворе. Марина сидела на качелях. Надежда направилась было к ней, но остановилась. Рядом с качелями стояла... дочь Владислава, Даша. Влад не раз с гордостью показывал Надежде её фото. Надежда покатила коляску к девчонкам. — Мама! — обрадовалась Марина и встала с качелей. — Привет, дорогая, — обняла её Надежда, и обратилась к Даше: — Даша? Вот так сюрприз! Что ты здесь делаешь? — Мам, это Оля, ты ошиблась, — сказала Марина, — моя подружка. Она спасла Малыша! — Так это ты настроила мою дочь... чтобы она шантажировала Влада? — сурово глянула Надежда на Дашу, — что, не можешь простить отца? Марина смотрела то на подругу, то на мать, и ничего не понимала. Наконец, Даша пришла в себя и дерзко вскинув подбородок, заявила: — А вы не думали, что Марине не нравится ваш выбор? Она любила родного отца. А вы, такая же, как мой отец. Знаете кто вы? — Ну? — криво усмехнулась Надежда, — кто? — Горилла! Девушка повернулась и пошла прочь. Марина смотрела ей вслед, открыв рот. Дома у неё состоялся тяжёлый разговор с матерью. Надежда была возмущена тем, что Марину оказалось так легко сбить «с пути истинного». Обе всплакнули, и Марина, пользуясь случаем, уговорила мать взять домой щенка. Она уверяла, что никакой опасности для братика он не представляет. И Надежда согласилась. Марина прибежала в клинику, но врач сказал, что её подружка Ольга уже забрала Малыша. Немного расстроившись, девушка вернулась домой, где она встретила печальную Надежду. — Мам, что случилось? — спросила она, но мать не ответив, вышла. В гостиной громко работал телевизор. Владислав укладывал свои рубашки в открытый чемодан. — Уезжаете? — спросила Марина. Ей почему-то стало грустно. Она больше всего хотела, чтобы Владислав ушёл, но теперь ей стало жалко маму. — Да, — он кивнул, — ты добилась своего! — Я не хотела, — сказала Марина, — простите меня. Он застыл на месте. Потом, аккуратно закрыв крышку чемодана, подошёл к Марине. Он хотел погладить её по голове, но вовремя отдёрнул руку. Испугавшись, как видно, что данный жест будет расценен как домогательство. — Дело не только в тебе, — тихо сказал он. — Дело в том, что моя дочь была права — я, действительно, горилла. Мне некомфортно, и я ухожу! И он ушёл. Владислав был уверен, что бывшая жена примет его обратно. Оказавшись у дверей квартиры Татьяны, он нажал кнопку звонка и поставив чемодан, поправил рукой волосы. За дверью послышался заливистый лай. «Этого ещё не хватало» — с раздражением подумал Владислав. Дверь открылась и из квартиры на него бросился, виляя хвостом, щенок. — Даша, умоляю, убери блохастого! — взмолился отец. Девушка взяла щенка, повизгивающего от восторга, на руки, и тот сразу принялся вылизывать ей лицо. Владислава чуть не вывернуло от такой антисанитарии. — А мама где? — спросил он, стараясь не смотреть на это безобразие. — У неё сегодня второе свидание! — улыбнулась Даша и посмотрела на его чемодан, — подождёшь её? — Нет, я, пожалуй, пойду, — он подхватил чемодан и медленно побрёл по ступеням вниз. Автор: Лютик. История закончилась, а разговор — нет. Напишите в комментариях, что вы почувствовали.

Подвезла нетрезвого мужчину домой, через девять лет он отсудил ей половину Я увидела его в свете фaр – март, объездная доpога, десять вечера. Тёмная фигура на обочинe, согнутая, покачивающаяся. Пeрвая мысль – проехать мимо. Bторая – что потом не заcну. Дорoгa шла чеpез поле – ни фонарей, ни домов, только чёрная полоса аcфальта и две жёлтые полосы света от фар. Я cъехала на обoчину и опустила стекло. – Baм помoчь? Мужчина повернулся. Лицо сероe, боpода клочьями, куртка мятая. На вид – зa сорок. Глаза мутныe, но без злости. – На Луговую мне, – выдавил он хрипло. И тут же покачнyлся. Я всё-таки поcадила егo в машину и отвезла домой. Кoгда я открылa двeрь его квартиры, внутpи былo странно тихо. Не бeдность… a будто жизнь там давно зaкончилась. Я пoмoгла ему дойти до дивaна, остaвила воду, сaлфетки и yжe coбиралась уxодить, когда oн вдpуг посмотрел на меня тaк, что у меня пo коже пошёл хoлод… Чеpез 9 лет именно этот человeк неожидaнно появится в мoей жизни снова — в тот момент, когда решалось всё... А самoе неожидaнное произошло прямо в зале суда… ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇👇👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

Анна Сергеевна уходила в лес всегда рано, ещё до того, как над деревней как следует светлело небо. В этот час мир был тихим, будто не проснулся до конца, и только старая калитка у её дома скрипела по-особенному жалобно, словно каждый раз спрашивала: «Опять одна?» Анна на такие вещи давно внимания не обращала. Привыкла. Ко многому привыкла. К тишине в доме. К одиноким вечерам. К тому, что зимой нужно самой колоть лёд у колонки, а летом — самой поправлять перекосившийся забор. К тому, что в деревне люди то уважают её, то посмеиваются, называя знахаркой, хотя никакой знахаркой она себя никогда не считала. Она просто знала травы. Знала, когда лучше собирать зверобой, а когда силу набирает душица. Знала, где в овраге растёт корень, помогающий от бессонницы, где на сырой поляне искать нужный лист для заживления ран, а где лучше не трогать ничего, потому что сама земля там тяжёлая и недобрая. Этому её учила ещё бабка Варвара, женщина строгая, немногословная, из тех, кто мог одним взглядом пристыдить сильнее, чем иной человек криком. Бабка говорила: «Лес не любит жадных и болтливых. Кто идёт в него за добром — с тем поделится. Кто за корыстью — того сам запутает». Анна помнила эти слова всю жизнь. В деревне Осиновке её знали все. Невысокая, сухонькая, с прямой спиной, несмотря на годы, с тёмным платком на голове и удивительно ясными серыми глазами. Ей было пятьдесят восемь, но старухой её никто не называл. В её лице была та усталая, спокойная сила, которая появляется только у людей, слишком много переживших и не озлобившихся. Жизнь у Анны сложилась не так, как мечталось в юности. Муж её, Николай, был человеком хорошим, работящим, но прожил недолго. Сгорел за три месяца — так в деревне говорили про тех, кого внезапная болезнь уносит, не оставляя времени ни свыкнуться, ни попрощаться как следует. Сын Егор после армии остался в городе. Сначала звонил часто, потом всё реже, потом женился, потом развёлся, потом куда-то уехал на заработки, и связь с ним стала такой тонкой, что Анна уже сама боялась её трогать, словно старую нитку. Не рвала, нет. Но и не дёргала лишний раз. Только ждала. Как ждут матери — без шума, без жалоб, с болью, которую никому не показывают. В тот день она пошла далеко. Обычно нужные травы собирала ближе к знакомым местам, за речкой, у каменной гряды, но накануне к ней приходила Валентина Петровна, соседка, просить что-нибудь для внучки. Девочка тяжело болела после зимы, ослабла совсем, ничего не ела, не спала. Анна обещала собрать корень кровохлёбки, дикий чабрец и ещё кое-что редкое, что росло дальше, в северной части тайги, где почва была другой. Ей не хотелось идти так далеко, да и погода стояла странная — душная, тяжёлая, будто собиралась гроза, — но обещание есть обещание. С самого утра воздух был каким-то напряжённым. Лес встретил её влажной тишиной. Птицы кричали не так звонко, как обычно, а под ногами земля пружинила, напитанная ночной сыростью. Анна шла медленно, осторожно, привычно отмечая взглядом знакомые ориентиры: сломанная ель, муравейник у старого пня, низкая лощина, где весной долго лежит снег. Всё было как всегда и в то же время не так. Ей несколько раз показалось, что где-то далеко слышится странный гул, но потом он исчезал, и она списывала это на ветер. К полудню корзина была уже наполовину полной. Анна присела на поваленное дерево, достала из узелка кусок хлеба, яйцо и огурец, перекрестилась и только собралась перекусить, как лес вдруг сделался совсем тихим. Не просто спокойным — мёртвенно тихим. Ни шороха, ни крика птицы. Даже мошкара будто отступила. Анна замерла с хлебом в руке и подняла голову. — Что-то не так… — тихо сказала она самой себе. Она не была пугливой женщиной. За жизнь приходилось и волков зимой слышать, и медвежьи следы видеть, и в буран одной из леса выходить. Но эта тишина была другой. Не природной. Чужой. Анна встала, поправила платок, взяла корзину и пошла дальше уже без прежнего спокойствия. Через несколько минут до неё донёсся запах — резкий, металлический, смешанный с гарью и чем-то ещё, неприятным, не лесным. Она остановилась, нахмурилась, а потом, забыв о травах, стала пробираться сквозь молодняк туда, откуда тянуло этим запахом. Ветки цеплялись за юбку, сапоги вязли в мягкой земле. Ещё несколько шагов — и деревья вдруг расступились. На поляне, надломив молодые сосны и выжегши круг тёмной земли, стоял вертолёт. Анна сперва даже не поверила своим глазам. Не то чтобы вертолётов она никогда не видела, но здесь, в глуши, где и трактор-то лишний раз не услышишь, эта машина казалась чем-то почти нереальным. Тёмный корпус был перекошен. Одна лопасть винта отломилась и лежала в стороне. Стекло кабины пошло трещинами. На боку — глубокая вмятина. Видно было сразу: сел он не по своей воле. В деревне уже несколько дней говорили о пропавшем богаче. Кто-то из районных привёз новость: будто где-то над северной тайгой исчез личный вертолёт известного предпринимателя. Имя называли разное, но все сходились в одном: человек очень богатый, городской, из тех, про кого по телевизору говорят. Анна слушала эти разговоры краем уха. Её не интересовали чужие миллионы. Но сейчас сердце у неё сжалось. Значит, не слухи. Она медленно подошла ближе. Дверца была приоткрыта. Рядом на земле валялась мужская сумка, бутылка воды, какой-то чёрный плащ. Ни криков, ни движения. Только этот запах гари и тишина. — Эй! Есть кто живой? — крикнула Анна. Никто не ответил. Она ещё раз позвала, уже громче. Всё равно тишина. И всё же уйти она не могла. Если там раненые? Если кому-то нужна помощь? Собравшись с духом, Анна подошла к кабине и заглянула внутрь. И в ту же секунду её будто холодом облило. На переднем сиденье находился мужчина. Дорогая куртка, крепкие руки, часы на запястье — всё в нём говорило о достатке, но лицо было серым, неподвижным. Голова чуть склонилась набок. Анна сразу поняла: живым он не был. Но побледнела она не от этого. На заднем сиденье, свернувшись под курткой, лежал мальчик. Тонкий, совсем ещё ребёнок, лет одиннадцати-двенадцати. Бледный до синевы. Слипшиеся от пота волосы на лбу. И такие худые руки, что сердце у Анны болезненно дёрнулось. — Господи… Да он же совсем дитя… — сорвалось у неё. И тут мальчик едва заметно шевельнулся. Анна вздрогнула, тут же распахнула дверцу шире и полезла внутрь, забыв о страхе. Ребёнок был горячий, как печка. Лицо в испарине, губы потрескались. На плече наскоро наложена повязка, вся пропитанная бурым пятном. Но он дышал. Слабо, неровно, с хрипом — но дышал. — Слышишь меня? Милый, слышишь? — быстро заговорила Анна, осторожно касаясь его щеки. Мальчик открыл глаза. Взгляд был мутный, испуганный, совсем не детский. — Папа… — хрипло прошептал он. Анна сжала губы. — Я не папа, родной. Я помогу. Только не отключайся, слышишь? Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался еле слышный стон. Анна огляделась. Внутри кабины было душно, тесно, внизу валялись какие-то бумаги, аптечка, термос, плед. Она первым делом вытащила флягу, смочила платок и приложила мальчику к губам. — Вот так… по капельке… не спеши… Ребёнок жадно втянул воду, закашлялся. На переднем сиденье, у мёртвого мужчины, лежал телефон и кожаная папка. Анна машинально это заметила, но сейчас думать о таком было некогда. Нужно было спасать живого. До деревни было далеко. Тащить мальчика одной — почти невозможно. Но и оставить его здесь было страшно. Она понимала: если побежит за помощью, потеряет часы. А каждый час сейчас мог стоить ребёнку жизни. Анна всегда считала, что в тяжёлый момент человек не столько выбирает, сколько просто делает то, что должен. Она быстро сняла с себя тёплую кофту, свернула под голову мальчику, из пледа и найденной верёвки кое-как соорудила волокушу. Сначала вытащила его из кабины — осторожно, со стоном, со слезами в собственных глазах от страха причинить боль. Мальчик опять на миг пришёл в себя. — Не… не говорите ей… — Кому, золотой мой? — Маме… что… папа… Он не договорил, провалился в забытьё. — Потом, родной, потом, — шептала Анна, хотя он её уже не слышал. Каждый шаг назад по лесу давался ей через силу. Она была не молодой женщиной, а дорога шла в горку, через корни, кочки и мокрые кусты. Волокуша цеплялась, руки горели, спина ломила так, что несколько раз темнело в глазах. Но стоило Анне посмотреть на бледное лицо мальчика, как неизвестно откуда брались силы. — Терпи, маленький. Терпи. Сейчас дойдём. Сейчас, мой хороший… — повторяла она, будто заговаривая не только его, но и себя. К вечеру она добралась не до деревни, а до старой охотничьей избушки у ручья. Место это она знала давно. Там иногда пережидали дождь грибники или охотники, а зимой ночевали лесники. Избушка была ветхая, но сухая. Внутри — лавка, стол, печка и старый сундук. Анна уложила мальчика на лавку, развела огонь, согрела воду. Руки дрожали так, что кружка звенела о стол. Она сняла с ребёнка мокрую рубашку, осторожно осмотрела рану. Повязка была наложена кое-как, видно, сам отец перевязывал как умел. Кость, кажется, цела, но рана воспалилась, жар был сильный. Анна промыла её, заново перевязала, дала несколько капель настоя, сбила жар холодными тряпками. Потом сидела рядом почти всю ночь, подбрасывая дрова в печь и слушая, как мальчик то стонет, то зовёт отца. Ночью он внезапно схватил её за руку. — Не отдавайте… папку… дяде Глебу… Он плохой… Анна замерла. — Какому Глебу? Но мальчик уже снова метался в бреду. Наутро, едва рассвело, Анна побежала к просеке, где иногда ловила связь. Телефон у неё был старенький, кнопочный, и толку от него в тайге почти никакого, но на пригорке, если повезёт, одна палочка появлялась. Она звонила в фельдшерский пункт, участковому, потом ещё куда-то, пока не добилась, чтобы её услышали. Говорила коротко, быстро, запинаясь от усталости: нашла вертолёт, один погибший, ребёнок живой, нужен врач, срочно. Когда она вернулась к избушке, мальчик лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. — Очнулся? — тихо спросила Анна. Он перевёл взгляд на неё. — Вы… кто? — Анна Сергеевна. Из Осиновки. А ты? — Кирилл… — Ну и слава Богу, Кирилл. Помощь уже едет. Он не обрадовался. Наоборот, в глазах мелькнул испуг. — Нет… не все… нельзя всем… — Что нельзя? — Им нельзя верить… Анна села рядом. — Кто «они»? Но мальчик лишь сжал губы. Через несколько часов приехали спасатели, полиция и врач из района. Людей на поляне было столько, будто вся тишина тайги разом треснула и разлетелась. Анну расспрашивали, записывали её слова, просили показать место. Кирилла погрузили в машину, а перед тем как увезти, он снова схватил её за руку — слабой горячей ладонью. — Папка… у вас? Анна вспомнила кожаную папку, которую машинально прихватила, когда выбиралась из вертолёта, чтобы она не потерялась в грязи и ветках. — У меня. — Только… маме… Она кивнула. Вечером вся Осиновка уже знала: погибший — Виктор Белозёров, крупный бизнесмен из Москвы, человек богатый и известный. Газеты, телевидение, полиция — всё завертелось так, словно их маленькая деревня вдруг оказалась в центре большой чужой жизни. У магазина только и разговоров было, что о вертолёте, деньгах, тайнах, наследстве. Кто-то жалел. Кто-то завидовал даже мёртвому. Кто-то шептал, будто дело нечистое. Анна слушала молча. Ей было жаль только мальчика. Дома она достала папку и долго смотрела на неё, не решаясь открыть. В конце концов всё-таки раскрыла. Внутри лежали бумаги, распечатки переводов, какие-то фотографии, флешка и несколько листов с пометками от руки. Анна мало что понимала в делах больших людей, но даже ей было ясно: это не просто семейные документы. Что-то серьёзное. Что-то такое, из-за чего ребёнок, едва живой, шептал: «Не отдавайте». На следующий день к ней приехали двое. Мужчина лет сорока в дорогом пальто и молодая женщина с идеально уложенными волосами. Представились помощниками семьи. Говорили мягко, вежливо, но взгляд у мужчины был неприятный — липкий, холодный. — Анна Сергеевна, мы знаем, что вы нашли место крушения. Это большая помощь. Семья Виктора Павловича вам очень благодарна. — За благодарность спасибо, — спокойно сказала она. — Только у меня корова не доена. Говорите по делу. Он чуть улыбнулся. — Возможно, среди вещей погибшего вы обнаружили документы. Нам нужно их забрать, чтобы не допустить утечки личной информации. — А вы ему кто? — Я его деловой партнёр. А это юрист компании. Анна внимательно посмотрела на женщину. Та отвела глаза первой. — Мальчик просил передать только матери, — сказала Анна. — Кирилл сейчас в тяжёлом состоянии, он мог бредить, — быстро произнёс мужчина. — Вы же понимаете, что у бизнесмена такого уровня есть важные бумаги. Их нельзя держать у себя дома. — А я у себя дома ничего лишнего не держу, — ответила она. Улыбка с его лица исчезла. — Не советую вам осложнять ситуацию. — А я не люблю, когда мне советуют в моём доме, — так же тихо сказала Анна. Они уехали, но после их визита ей стало по-настоящему тревожно…

Оля растерянно опустила телефон, где бились короткие гудки. Что он сказал? Чушь какая-то! Она снова набрала номер, но дозвониться больше не получалось. Она заметалась по квартире. Что происходит? Почему он так поступает? Ведь разводились они спокойно, без всяких претензий. Да и какие тут претензии? Ольга поморщилась, вспомнив тот день, когда вернулась раньше с работы. Беременность была непростой и даже на поздних сроках ее мучил токсикоз. Она уже ушла в декрет, но переживая, как справятся без нее сотрудники, продолжала хотя бы пару раз в неделю появляться в офисе и в магазинах. Она заказывала цветы сама, никому не доверяя этот процесс, а учитывая то, что впереди были весенние праздники, работы хватало. Фирму свою она нянчила как ребенка. А как иначе, если начинала с маленького ларька на местном рынке и постепенно вырастила то, что имела сейчас. Оптовые поставки, восемь магазинов и большой салон, который занимался свадебными аксессуарами из живых цветов. Конечно, она сильно уставала, но работа всегда для нее была воздухом, без которого она жить не могла. Муж ворчал, недовольный тем, что она слишком мало времени проводит дома, но при этом не возражал, когда на доходы от фирмы они ездили отдыхать или покупали ему новую машину. Когда Ольга забеременела, Слава обрадовался. Наконец-то! Она сядет дома и будет заниматься ребенком. Но Ольга решила по-своему. Устроив все таким образом, чтобы не сильно утомляться, она продолжала работать, отмахиваясь от претензий мужа. - Слава! Ребенок родится – тогда и поговорим. Я не больна, чтобы лежать целыми днями. Да я с ума сойду, если буду все это время просто смотреть в потолок и ничего не делать! - Займись другими делами. Столько всего подготовить надо! - Что подготовить? Мы не в эпоху тотального дефицита живем. Я за час все куплю в ближайшем магазине детских товаров. Она понимала, что Славе, который всегда работал на одном и том же автотранспортном предприятии, непонятны ее мотивы. Он никогда не имел ничего своего, поэтому не знал, как тяжело дается это самое «свое». Жили они в квартире, которая досталась Ольге от родителей. Славик был поздним ребенком, которого воспитывала одна мама. Ольга досматривала свою свекровь и для нее стало полной неожиданностью, когда перед самой кончиной, та призналась, что квартиру свою подарила племяннице. - Ты не серчай, Олюшка! У девочки никого нет, только я и осталась. А Славик пристроен, все у него хорошо. Ты очень сильная. Ему такая и нужна. «Девочка» за все время, пока болела тетка, появилась у нее пару раз от силы, оставив все заботы Ольге. Она знала, что Оля наняла медсестру, которая ухаживала за свекровью и сменяла ее, когда было нужно. Так чего переживать? - Я и не думала сердиться. Это с сыном вам нужно было поговорить. - А он согласился. Мы разговаривали. Именно тогда Ольга поняла, в чем была причина того, что Славик категорически отказался появляться у матери, отговорившись тем, что не может смотреть на ее страдания. Лезть во все это Оля не стала, оставив все как есть. Проводив свекровь, она старалась, как могла, поддерживать мужа. Ведь он теперь остался совсем один. С двоюродной сестрой общаться он отказался, а больше родственников, кроме еще одной старенькой тетки, которая жила в другом городе, у них не было. Тем более странным стало для нее то, что произошло. В тот день, вернувшись с работы раньше времени, она открыла двери своими ключами. Славик на работе, а значит у нее есть время, чтобы отдохнуть и что-то приготовить на ужин. Скинув с ног туфли, она хотела уже было идти в спальню, но увидела кроссовки мужа, что валялись посреди коридора рядом с… чужими туфельками. Ольга озадаченно уставилась на них, ничего еще не понимая, а потом прошла по коридору и толкнула дверь в спальню. Дальше она почти ничего не помнила. Не помнила, как захлопнула дверь, не помнила, как дошла до кухни, не помнила, как сама набрала номер скорой. Очнулась она уже в роддоме, когда ее крепко взяла за руку крупная, очень яркая и красивая, женщина, и скомандовала: - Рожаем! Рано ты, но что ж делать! Инга Альбертовна. Врач от Бога и посланный, видимо, именно оттуда прямо к Ольге. Ведь, благодаря ей, Катя появилась на свет. - Что ж ты, маманька, так себя не поберегла? Восемь месяцев очень нехороший срок. Хорошо, что девочка у тебя. Нервы? Ольга кивнула, не чувствуя, как по щекам текут слезы. - Забей на нервы от мужиков! Вон, какая красотка! У тебя теперь есть, ради кого нервничать по делу. Хорошая девка получилась! С Ингой Ольга сошлась как-то сразу и без особых раздумий, хотя обычно людей к себе подпускала очень сложно и с оглядкой. Исключением стали только двое. Славик и, вот теперь, Инга. Вячеслав появился в роддоме к выписке. Ольга не знала, как смотреть ему в глаза. Но его, похоже, это никак не смущало. Деловито расставив все по своим местам, он объявил, что уходит от нее, так как нашел новую «любовь». - А мне почему ты об этом раньше не сказал? Давно все это? - Да. Ольга удивленно смотрела на мужа. Ведь ни тени раскаяния, ни малейшего сожаления… Ему совершенно все равно, что она чувствует. Он даже доволен тем, как все сложилось. Не нужно объясняться. И с этим человеком она прожила почти десять лет… Родила дочь… Дочь! Ольга поняла, что ее теперь мало волнует, как и что будет дальше со Славой. У нее есть чем заняться. Позже, в суде, Вячеслав никак не оспаривал то, что место жительства ребенка определили с Ольгой, назначив ему алименты. Он соглашался со всем и сразу. Ольга засунула подальше свою растоптанную гордость и решила, что для девочки будет лучше, если она будет знать, кто ее отец. К слову, отцом, Славик оказался лучшим, чем мужем. Он с удовольствием проводил время с дочкой, стараясь уделять ей как можно больше внимания. Скоро вошло в привычку то, что Слава приезжал после работы, чтобы погулять с ребенком, освободив Ольге лишний час для работы. Катюшка радостно гулила, обнимая отца, а Ольга старалась не думать о том, что все могло быть иначе. Она знала, что Славик живет у своей новой возлюбленной. Город у них был не такой большой и скоро нашлись люди, которые пытались рассказать Ольге о том, что происходит в жизни ее бывшего мужа. Но она твердо и сразу пресекла все подобные попытки. Зачем тащить в свою дальнейшую жизнь то, что нужно забыть? Кому будет лучше, если она все время будет жить прошлым? Уж точно не ей, и не Кате. Ольга снова схватила телефон. Да, что она в самом деле?! Надо выключить эмоции, они ей сейчас не помогут! Инга ответила после третьего звонка. - Только что из операционной, — коротко бросила она, зная, что Ольга все поймет. – Что-то случилось, Оль? Выслушав сбивчивый рассказ подруги, Инга коротко бросила: - Перезвоню! Через час в области был объявлен план-перехват, но результатов это никаких не дало. Как не принесли результата и поиски, которые организовали друзья Инги. У нее, одного из лучших врачей в городе, «свои» люди были почти везде. - Ребенок – не иголка, Оль! Найдем! – пыталась успокоить она подругу, понимая, что слова ее звучат совершенно неубедительно. К тому моменту они уже знали, что Вячеслав уехал из города вместе с Мариной, своей новой возлюбленной. Зачем и почему понадобилась им Катя – не знал никто. Дни сменяли друг друга, складываясь в недели, а потом и месяцы. Ольга делала все, что могла, для того, чтобы найти своего ребенка. Поиски вели и официальные органы, и те люди, которых она наняла. Сама она съездила к пожилой тетке бывшего мужа, стояла на коленях, умоляя сказать ей, где ребенок. Но то ли женщина ничего не знала, то ли не захотела помочь. Там Ольга ничего не добилась. Катя снилась ей по ночам, звала ее, и Ольга просыпалась в холодном поту, не зная, куда бежать, где искать свою девочку. Инга с тревогой смотрела, как мечется Ольга, а потом взяла ее за руку и отвела к своему старому приятелю, психиатру. - Тебе нужна помощь. Или ты с ума сойдешь, так и не увидев своего ребенка. Стало чуть легче. Ольга даже смогла снова вернуться к делам, ни на секунду не переставая думать о том, как и где искать ей ребенка. Она не понимала, как Славик мог так спрятаться, что его уже столько времени не могут найти. Шло время. Месяцы сменялись годами. Каждый год, в день рождения дочери, Оля зажигала свечи и молилась о том, чтобы ее девочка вернулась к ней. За это время она объехала полстраны, хватаясь за малейшую ниточку, за отблеск надежды, но результатов так и не было. Шестнадцатый день рождения Кати пришелся на субботу. Ольга, как обычно, заехала в храм, а потом вышла за ворота и села в машину. Домой ехать не хотелось. Она уже решила было, что поедет к Инге, как вдруг у нее в сумке запел телефон. - Ольга Владимировна, кажется, есть! Голос Сергея, приятеля Инги, который работал в полиции, Ольга узнала сразу. Она замерла, пытаясь понять, осмыслить то, что сейчас услышала. - Сережа, повтори! - Оль, включись! Я сказал, что кажется, мы ее нашли. Но пока не впадай в панику. Все проверить надо. - Где она? Жива? Здорова? – Ольга кричала так, что даже прохожие на тротуаре обернулись. - Оглушила совсем! Чего ты так орешь? Во Владивостоке она. - Где? – Ольга ошарашенно замерла, сжав телефон. – Как она там оказалась? - Чтоб я так знал! - Откуда информация, Сережа? - От приятеля моего. Уехал туда работать и прислал мне данные. Ты его, наверное, не помнишь, а он искал твою Катерину вместе с нами еще тогда, когда она только пропала. Запомнилась она ему. Там история мутная, но похоже, что именно твою девочку нашел. Сама полетишь или попросить, чтобы прислал данные? - Ты еще спрашиваешь! Сама, конечно! - Договорюсь, чтобы встретил тебя. Ольга летела через город в аэропорт, едва обращая внимания на знаки. Господи, пусть это будет она! Звонок от Инги застал ее на полпути к аэропорту. - Ты где? – подруга, как всегда, была очень конкретна и немногословна. - В аэропорт еду, за билетами. - Подожди меня там, я выезжаю. - Зачем? – Ольга обогнала медленно плетущуюся фуру и прибавила скорость. - Платочком тебе помашу на прощанье! – Инга усмехнулась и тут же вернулась к своему обычному, почти менторскому, тону. – С тобой поеду. - Инга! Куда? У тебя же работа, все забито! - Ничего страшного! Два дня погоды не сделают. Я уже договорилась. Одной не надо, Оль! Разреши мне помочь тебе. Ольга стиснула телефон, стараясь не разреветься. - Спасибо! Жду! Сидя в самолете, они почти не говорили. Инга молча держала за руку Ольгу, прикусив на время язык. Все равно пока ничего неизвестно, а остальное все говорено-переговорено сотни раз. Олег, приятель Сергея, встретил их в аэропорту и тут же коротко отчитался: - Едем. Все в сборе сейчас. Там мой человек сидит, караулит. Хотя, это лишнее уже. - Почему? – Ольга почти бежала к выходу. - Долго рассказывать. Сами все увидите. Олег вел машину по улицам, как заправский гонщик. - Как вы узнали, что это моя дочь? - Случайно. Если бы ваш бывший муж сам не рассказал, может никогда бы и не узнали. Сколько ребенку было, когда ее увезли? - Два года почти. - А сейчас шестнадцать. Барышня взрослая совсем. На вас похожа. – Олег мельком глянул в зеркало, встретившись глазами с Ольгой. - Боитесь? - Очень… Машина влетела на парковку и остановилась. - Где мы? – Ольга вышла из машины и огляделась. - Краевая больница. Точнее, онкологический центр краевой. Увидев, как побледнела Ольга, Олег поспешил ее успокоить. - С вашей девочкой все в порядке. - Тогда кто? Слава? - Да. Ольга, послушайте. Его зовут теперь иначе. Он каким-то образом сменил все документы и себе, и ребенку. И Катя ваша теперь не Катя. - А как ее зовут? Звали? - Соня. А мужа вашего – Роман. Девочка ваша знает его под этим именем. Точнее, теперь-то она уже знает, что ее звали по-другому, да и у папы было другое имя. Сложно это все. - Откуда она знает? - Он сам ей рассказал. И она сбежала. Ольга ахнула. - Недалеко удрала. Нашли сразу почти. Отец уже совсем плох. Пока девочку искали, его забрали сюда. Как я понял, он не сильно дочке рассказывал, чем и как болеет. Поэтому, когда она узнала, что ему осталось всего ничего, не ушла, осталась рядом. Так и сидит там пока. Так что, вы сами подумайте, как вам лучше будет с ней поговорить. Ольга медленно кивнула, растерянно переглянувшись с Ингой. - Оль, ты, главное, не бойся ничего. Самое страшное уже точно позади. – Инга крепко взяла под руку подругу. – Идем. Ольга шла по коридорам, почти не чувствуя ног под собой. Неужели сейчас все закончится? Бессонные ночи, дикое напряжение, страх, что она никогда больше не увидит Катю… Как вести себя? Как не напугать девочку? Ольга на секунду остановилась. - Оль, что ты? – Инга обернулась. - А если я ее не узнаю… - Ольга закрыла лицо руками. - Оля! Посмотри на меня! – Инга схватила подругу за запястья, пытаясь отвести руки от лица. – Тебе сейчас нельзя рефлексовать! Ты столько лет к этому шла, искала ее. Неужели тормознешь сейчас, сорвешься в истерику? Посмотри на меня! – голос Инги неуловимо изменился, и Ольга вдруг вспомнила эти интонации. Она отняла руки от лица и посмотрела на подругу. - Сейчас скажешь – рожаем! Инга недоуменно посмотрела на нее, а потом рассмеялась. - Именно, так и скажу. Второй раз. Соберись уже! И, Оль… - Что? - Даже если ты ее не узнаешь сразу, матерью быть не перестанешь для нее, поняла меня? Ольга кивнула и поспешила за Олегом, который ждал их в конце коридора. Дверь в палату Олег открыл сам и вошел тоже первым, не пропустив вперед женщин. Ольга выглянула из-за его плеча и замерла. Зря она боялась, что не узнает Катю. Ее ребенок был так похож на бабушку, мать Ольги, и на нее саму, что даже встретив девочку где-то на улице, Ольга бы точно не ошиблась. Темноволосая, как у нее самой, голова, повернулась, и на Ольгу уставились два синих глаза. «А глаза Славины…» - некстати подумала Ольга, разглядывая дочь. Катя медленно встала, не сводя глаз с матери, а потом шагнула. Только не вперед, к маме, а назад, к окну. Ольга дернулась, но потом передумала. Легко не будет… - Здравствуй, Оля… Голос, прозвучавший в тишине палаты, Ольга узнала сразу. Повернувшись, она посмотрела на кровать. От Славы, который всегда был крупным, сильным мужчиной, не осталось почти ничего. Перед ней лежал высохший, изможденный человек, лишь отдаленно напоминавший ее бывшего мужа. - Вот так меня жизнь приласкала. Рада? - Нет. - А я думал, что обрадуешься. - Чему? Болезни твоей? - Тому, что по заслугам мне досталось. - Мне-то, что с этого? Как будто тем, что с тобой сейчас, можно заслуги твои отменить или время обратно вернуть. Скажи мне только, Слава, зачем? Я все эти годы понять не могла. Зачем ты забрал Катю? - Отомстить хотел! - За что, Господи? – Ольга изумленно ахнула. – Что я тебе сделала? - Слишком всегда была. Слишком умная, слишком красивая, слишком успешная… Всегда лучше меня! Даже, когда разошлись, ни словом не обмолвилась, что вернуть меня хочешь. Жила себе дальше! Злость, зазвучавшая в голосе Вячеслава, потрясла Ольгу. - Вот я и решил, что заберу у тебя самое дорогое. Чтобы не жила больше, не дышала спокойно. Получилось ведь? - Еще как… - Ольга еле прохрипела эти слова, не отрываясь глядя на дочь. Катя стояла у окна, вытирая слезы. Больше всего Оле хотелось сейчас подойти к ней и прижать, наконец, к себе. Но она боялась, глядя, как дрожит девочка, переводя взгляд с нее на отца. Рука Инги, которая легла ей на плечо, согрела и успокоила Ольгу. Не одна она. И бояться ей теперь уже точно нечего. Она в своем праве! - Ты добился, чего хотел, Слава. Жизнь мне исковеркал, да и не только мне. А если совсем честно, то лишил меня ее начисто. Я ведь не жила все эти годы, а так, существовала. Держалась только тем, что увижу свою девочку когда-нибудь. - Не увидела бы! Если бы я не позволил! – синие, как у дочери глаза, на лице Вячеслава, лихорадочно сверкнули. Это было единственное во всем его облике, что еще жило полной жизнью. - Спасибо тебе, — Ольга перевела взгляд на бывшего мужа. – Правда. Спасибо! Что хотя бы сейчас ты понял. - Что понял? - Я не знаю. Может быть мою боль, но это вряд ли… А скорее всего, то, что ты не вечный и уходить туда с таким грузом страшно. Страшно, Слава? – Ольга вдруг выпрямилась и стала как будто выше ростом. Она смотрела на этого тщедушного человечка, что лежал сейчас перед ней, упиваясь своей злобой и жалела его. Удивлялась сама себе, но жалела его всем сердцем. Ведь прожить жизнь так, как это сделал он, действительно страшно! И уходить так, в боли и страданиях, задыхаясь от ненависти… Господи! Да что это она?! - Я прощаю тебя, Слава. Слова растворились в воздухе, затронув всех, кто находился в палате. Судорожно выдохнула за спиной Ольги Инга, покачал головой Олег, поперхнулся чем-то невысказанным Слава, а Катя вдруг оторвалась от подоконника и шагнула навстречу Ольге. - Ты моя мама? Они сидели в коридоре, крепко обнявшись и говорили, говорили, не смолкая и не обращая внимания на то, что происходило вокруг. - Я знала… - Что? - Что Лена – это не ты. Не моя мама. - Кто такая Лена? - Ее, кажется, Мариной раньше звали. Мне так сказали. Жена отца. Она меня воспитывала, пока отец ее не выгнал. - Сколько тебе было, когда она ушла от вас? - Двенадцать. Потом мы жили сами. - Она тебя обижала? - Нет. Никогда. Даже любила, наверное, по-своему. Но я знала, что она не ты. - Откуда? - Не знаю. Просто чувствовала. Я помню… - Что? - Вот это! – Катя переплела свои пальцы с пальцами Ольги и повернула ладонь. Руки замкнулись в замок. – Ты так делала? - Да! – Ольга изумилась. – Ты не можешь помнить! Тебе было чуть больше года! - А я помню! – упрямо повторила Катя. – И песню твою помню! - Какую? - Про кота… Слова не помню почти, но… Ольга прижала к себе дочку и запела: - Котя, котя, коток… - Да! Это она! – Катя прижалась к матери. - Расскажи мне, как вы жили? - Хорошо. Папа меня любил. Ты не волнуйся, он всегда делал так, чтобы мне было хорошо. Заботился… - Катя вдруг всхлипнула, и Ольга испуганно вздрогнула. – Мам, а он ведь… Это все? Ольга задохнулась, услышав первый раз, спустя столько лет, обращение, о котором мечтала все это время. Но тут же взяв себя в руки, ответила: - Не знаю, Катюша. Но постараюсь узнать. И сделать все, чтобы ему стало легче. - Спасибо… Катя какое-то время сидела тихо, перебирая пальцы матери, а потом подняла глаза. - Так странно! Никогда мне не нравилось имя Соня! А теперь – раз! И стала Катей, Екатериной… Мне нравится! - Ты ею и была всегда. Я тебя назвала в честь моей мамы, твоей бабушки. Она очень хотела увидеть тебя, но чуть-чуть не дождалась. - Расскажи мне про нее. И про себя. Обо всем расскажи! Вячеслав ушел через два дня. Последние сутки он метался в полубреду, не узнавая ни бывшую жену, ни дочь. Ольга с Катей постоянно были рядом, но ничем не могли ему помочь. Инга, поговорив с коллегами, лишь покачала головой. - Ничего нельзя уже сделать, Оль. Только ждать. Недолго… И они ждали. Рано утром, на рассвете второго дня, Вячеслав вдруг открыл глаза и позвал Ольгу. - Прости меня… За все прости, слышишь? - Слышу, Слава, слышу. – Ольга взяла бывшего мужа за руку. – Я же тебе уже сказала. Прощаю тебе все, что ты сделал! Иди и ничего не бойся. Главное, сам себя прости теперь, если сможешь. - Катя… - С ней все будет хорошо! - Спасибо… Через час его не стало и Катя, которая сидела рядом с матерью, задохнулась от боли, уткнувшись в колени Ольги. - Плачь, моя родная, плачь! Так легче… - Ольга обняла дочку. Через несколько дней они улетели домой. Катя окончила школу и, не без помощи Инги, поступила в медицинский. - Если руки из того места, возьму тебя к себе. Буду смену готовить. Я ж уже старая! - Мне бы такой быть в старости! – Катерина рассмеялась, глядя на подругу матери. - Лучше будешь! Хоть это и не просто! Такая красота родится лишь однажды! – Инга подбоченилась. – А вот профессионала я из тебя точно сделаю, если не передумаешь и замуж не выскочишь. - Не передумаю! – Катя насупилась. – Какой замуж? Я учиться хочу! - Слышали мы эти сказки! – Инга усмехнулась. Принимая через три года первого ребенка Катерины, она балагурила, стараясь отвлечь Ольгу. - И эта паразитка мне серьезно так заявляет: «Какой замуж?! Учиться буду!». Ну, ты подумай, а? Тужься! – она сурово глянула на Катю и тут же улыбнулась. - Не пыхти попусту! Ольга онемевшими пальцами сжимала руку дочери. - Мамаааа! – Катя орала не стесняясь. - Тут твоя мама! Никуда уже не денется! Чего так орать-то? – Инга деловито делала свою работу, изредка подглядывая на Ольгу. Держится, молодец! – Тужься еще! Почти все! Вот она! Приняв Катину дочь, она подмигнула Ольге: - Еще одна девка! - И хорошо! - Ольга разгладила еле видные морщинки на лбу дочери, убирая мокрые волосы. Катя закрутила головой, пытаясь разглядеть ребенка, и тут же откинулась на подушку, счастливо улыбаясь, когда услышала, как заплакала ее дочь. - Такая же горластая, как и ты была! – Инга показала Кате ребенка. – А красотка будет – лучше вас с мамкой! Точно тебе говорю! Пусть будет счастливой и любимой… - Дай Бог! – Ольга вытерла глаза. - Дай Бог! – эхом повторила за ней Катя, проведя пальцем по щечке своей девочки. Автор: Людмила Лаврова Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤

Ежели в детстве, отец его, Панкрат Еремеич, полуцыган, как звали его все, мать от цыгана Панкрашку прижила, так вот отец Гришкин, драл его так, что у пацана кожа пластами сходила. Нет, других парнишек тоже отцы поколачивали, а как же? Иначе попробуй воспитай дитё, как если не учить его уму разуму, через мягкое место? Их отцы тоже так учили, и отцы отцов, и деды, да все, но Панкрат...зверь был, а не человек. Он Гришку лупцевал сильно, а ежели Домна, мать Гришкина, заступаться за сына полезет, то и её бичом исполосует. И лезла, и её хлестал, телом своим закрывала Домна сыночка единственного. Гришка единственный кто уцелел, остальных -то Панкрашка выколачивал из Домны, детей, а потом, её же и обвинял, мол какая -то слабая, не может дитя выносить. Злой был, дикий, словно зверь в человечьем обличии, не давал Панкрат ни любви, ни ласки. Как мог в такой семье вырасти добрый ребёнок. Нет, как товарищ, Гришка отличный был, опять же, близких друзей у него не было, не мог он душу кому -то открыть, да и была ли она, душа? В этом многие сомневались, одиночкой ходил, нет, ежели на своих парней, да хоть на самого захудалого, кто-то косо глянул, а не то, что там, ударить, например, всё, жди от Гришки, прилетит в любом случае. Парни Гришку уважали, а может просто боялись, никто против не шёл, никто слова не сказал плохого. Девки тоже боялись Гришку, боялись и лезли на глаза, красивый он был, что с картинки, высокий, плечи развёрнуты, глаза ясные, словно звёзды в них горят, нос ровный, не картошкой, как у парней. А брови? Брови соболиные, это про Гришку, ресницы густые, чёрные, до бровей. Губы, будто обвёл кто красками, ровненькие, красивые, пухлые в меру. Волосы кольцо в кольцо, сам поджарый, кожа такая, не смуглая, но и не белая, пальцы на руках тонкие, длинные, кисть узкая. Диковинка какая-то Гришка был. Девки лезли, пищали, но лезли, каждая хотела, чтобы Гриша проводил, а он и провожал, не пакостил, нет, проводит до плетня, усмехнётся, да пойдёт своей походкой пружинящей. Одна девка не висла, стояла, глазами васильковыми смотрела, губы покусывала, Варвара Тимофеева, ух и красивая девка была, вот бы пара Гришке была, да вот только…не умел он любить, не знал, как это. Придёт, ночью стукнет в окно, тенью Варвара выскользнет, прижмётся к мускулистой груди, гладит тёплой ладошкой по щеке колючей, ему бы и растаять, а он не может не знает, как это… Росла Варя с отцом и мачехой доставалось девке, все знают, каково это, с неродной мамкой -то жить, редко какая полюбит, как своё, чужое дитя-то, а ежели ещё и своё, кровное народится, то всё…зачем чужое. Отец тоже у Вари, мужик такой, с норовом был, чуть что за бич хватался, гонял по всему двору, мачехой настропалённый, матерился на чём свет стоит и гонял Варвару, вот так девчонка жила, тянулась к Грише, словно росток без света, а он сам такой был, битый, перебитый, всё него выколочено было. Отец у Гриши по мер, от злости его, сердце не выдержало и разорвалось, врач так сказал, а отчего ещё -то? От злости, знамо дело, Гришка не слезинки не проронил, ой, мать убивалась, кидалась следом за отцом, еле оттащили Домну. А Гришка, спросил у матери дома, когда все разошлись, чего, мол, убивалась так? Мало он тебя видимо лупцевал. -Положено так, - мать отвечает, - Гриша, какой бы он ни был, он же тятька твой, что же ты, сыночек. Ничего не сказал Гриша, усмехнулся зло, сжав губы в ниточку. Искалеченный он был, не физически, хоть шрамы и были, а душа искалечена была. Варвара любила Гришку, как кошка, задрав хвост бежала к нему, на любой его зов, а он…Он же никогда на людях никакого знака не оказал ей, так…всё тишком. А однажды, пришёл и сказал матери, что мол, уезжает, на заработки, на севера… Пришёл к Варе, тихий, спокойный какой-то, сказал, что уезжает. -А я…Гриша? А я как же? -А что ты? Найди себе парня хорошего, вон Пашка Соломин, глаз с тебя не сводит… Захлебнулась Варя…обидой дикой… -Гриша…я сказать хотела. -Говори, - сказал сердито, - что? -Нет…ничего, - сказала и опустив голову пошла… Пять лет Гришка работал где-то там, матери деньги высылал, домой не показывался. А тут…заскучал что ли? Да и мать причитает постоянно, что стара уже, что плохо ей одной, хоть бы сынок рядом был, да семью бы завёл… Ну решил приехать, мать повидать, а то и правда, не молодка уже, вдруг чего случится, а кроме матери у него нет никого. Ой, чуть не улетела душа от радости у Домны, сыночек, Гришенька, любовь любовная приехал. -Вернулся, вернулся сынок. -Ну ладно, ладно, мать, ну чего ты…А что же ты ничего не покупала себе, а? я же тебе деньги слал, мать. -Ой, да мне ничего не надо, Гришенька, я тебе собирала на свадебку… Вечером Гриша, пошёл по селу пройтись, ноги сами завернули на знакомую улицу, поди замуж Варвара вышла, - подумал нехотя, - ну, а что, девка справная, красивая, ну покуролесили с ней, по- молодости, так с кем не бывает… Поди обижает мужик -то, бьёт, ну что не девкой досталась…у бь ю га да, - думает Гришка, - узнаю, что обижает, придушу… У калитки, на скамейке, сидит девчончишка, лет четырёх, глазищи, чёрные, словно звёзды в них горят, волосы кольцо в кольцо, до самого пояса кудри, носик ровненький, губки, словно подведённые… Первый раз в жизни Гришка залбюбовался чем-то, вернее кем-то, человеком, хоть и махоньким. А она смотрит на него во все глазищи. Подошёл, присел перед малышкой, конфетка в пиджаке лежала, достал, дал ей, взяла, спасибо сказала. -Чья же ты…детка. -Тимофеева. -Маму как зовут? -Варя… -А…тятьку? -Это секрет. -Так уж и секрет? -Да…мамка не велела никому говорить. -А мне можно…я друг твоей мамки. Девчонка посмотрела по сторонам, потом вздохнула, сползла со скамейки, подошла, наклонилась к уху Гришиному. -Моего тятьку…Гришей зовут, только он не знает, что я у него есть, он уехал далеко… -Вон как. -Угу. -А мамка где? -Она на работе, а меня не с кем оставить, она меня к деду приводит с бабкой, а они сердитые, ты дядя не ходи к ним, они дерутся. -Дерутся, - Гриша отчего-то, едва сдерживал слёзы, - дерутся значит…а как тебя зовут, красавица? -Маруся. -Маруся…а ты, знаешь ли, кто я? -Друг мамкин. -Я, Маруся…тятька твой. -Тяяятька?- задохнулась девчонка от восторга, потом обняла ручонками за шею Гришку и прижалась всем тельцем, целует его, - тятька родненький, да где же ты был так долго? -Идём, дочь, - пробует новое слов на вкус. -Куда? -Домой…к бабушке. Привёл домой Марусю, Домна руками всплеснула ходили слухи, что Варвара от Гриши родила Марусю свою, как же хотела, чтобы это было правдой, Домна, и вот… -А ты будешь драться? - спрашивает девчонка уДомны. -Да что ты, милая, да как же…ты же внученька моя, любимая. Стоит в дверях Варя, сказали ей уже, что Гриша приехал и Марусю к себе увёл, вся деревня видела… -Мамка…мамка, а знаешь ли ты, что тятька мой приехал, он же не знал про меня и куклу мне не купил, а мы завтра с ним поедем и купим, да, тять? -Да, доча. Здравствуй, Варя. -Здравствуй, Гриша… Свадьбы большой не было, так, человек на семьдесят, свои только, посидели, поели, попили, попели… Оттаивал Гриша, оттаивал, Марусю свою на руках носил, ещё троих ему Варя родила, всех любил, никого пальцем не тронул, а Маруся, то папина душа была… Варю свою любил всю жизнь, изголодавшаяся душа по любви и ласке, так открылась… Домна на старости лет в любви и порчёте прожила… А Гриша, да, уважали его, побаивались конечно, но уважали, было за что. Автор: Мавридика д. 💬 Это только малая часть того, что мы публикуем в группе. Подписывайтесь и читайте остальные рассказы ❤

– А Сашка-то твой чё? Куда смотрит? Неужто не мог найти сестру? Неужто не боится за мать? – Хватит уж, – Сима сердилась, – За курями что ль присмотреть не хочешь, так я Любку вон попрошу. Тетка Нюра махала рукой, убирала слезы концом фартука. – Да поди ты! Поезжай, коль, упрямая такая. И Ирка говорит, что даль страшная. Они и то не едут. Пропадешь там, так я не виноватая… Одинокий дом у дороги, поставленный отдельно от большой деревни Самохино на высоком берегу реки Раменки, к водам которой густо подступали плакучие ивы, называли домом Тимы-Серафимы. Тимофея уж три года, как схоронили, а дом все равно называли так. Днём дом казался основательным и прочным, сложенным из старого кирпича, а в голубоватых лучах ночного светила этот дом со светящимися окнами напоминал маяк на берегу моря, притягивающий своим светом. Широкую скамейку когда-то хозяин поставил лицом к реке. Предзакатный ветер шумел где-то вверху, над головами двух пожилых подруг, и улетал к лесу шуметь листьями и раскачивать ветви. А они сидели, глядя на реку – они прощались. Завтра Сима уезжала. Почему так вышло, что один дом этот стоит так отдаленно от всех, знают немногие. Когда-то хозяина этого дома, Тимофея, как человека уважаемого всеми, председатель колхоза попросил переехать в большую деревню из маленькой заречной деревушки – подать пример остальным. А в награду за согласие, дал разрешение выбирать любое место для строительства дома. Глянулось Тимофею это место на берегу. Он помнил его с детства. Сюда прибегали они подростками рыбачить, ставили шалаши, купались. И трава тут росла необычайно высокая, цветущая. А место, где цветы цветут – счастливое место. Здесь и заложили фундамент. Остальным председатель здесь строится не позволил – строились по плану, спущенному из района. Двор и сад дома – ближе к реке. И дом стоит себе и не темнеет с годами. И правда, счастливым стал дом. Родились сын и дочь. Тимофей был рукастым. И в кузнице и в столярной мастерской верховодил. Серафима тоже работала в колхозе. *** Опрятно одетая Серафима с большой округлой сумкой ехала в автобусе. На ней платье цветастое, строгий пиджак, удобные для больных ног старые тряпичные туфли. Предстояло ехать на поезде в Москву, а там ещё – пересадка… Так далеко она ехала первый раз в жизни. Убегала и убегала назад серо-голубая лента шоссе, автобус катил вперёд на большой скорости. Дорога долгая. Сима сидела, думала о своем. Найдет ли дочку? Почему-то сейчас картинками проплывала вся жизнь – тут, в родной деревне, в родном доме. И было ль счастье? Да было. Жили, конечно, как все. Порой и нелегко, но все шло своим чередом – размеренно и понятно. После первенца долго не наступала беременность вторая. Уж к сорока годам родила Сима Валюшку. Девочка нездоровая была – астма. Они лечили ее, возили по врачам, поили парным козьим молочком, заваривали лечебные травы. Окрепла малышка, кашлять стала все реже. Любили, лелеяли, рядили, как куклу. Вот только годам к четырнадцати дочка вдруг выкрутасы начала устраивать. Избаловали что ли? И теперь Валюшка пропадала в рабочем поселке на танцах. С полудня крутилась перед зеркалом, натягивала крикливые серьги и с подружками улимонивала, пропадала до ночи. Тимофей мягким был, бить не мог, строгости его тоже были временными, опускал вскоре. Серафима уж как только с дочерью не беседовала, как не увещевала, но гулянки и парни кружили ей голову. В восемнадцать за каким-то заезжим солдатом уехала она на Урал, не послушав родителей. Учеба пошла по боку. Но через год вернулась – нажилась. Хорошо хоть – без дитя. Устроилась работать в правление рабочего городка недалеко от дома, но поработала недолго. Вскоре объявила, что уезжает на север, на заработки. Не одна поехала, с подругой Ольгой и ее мужем Виктором. Оля была дочкой Ирины, соседки и приятельницы Серафимы. Вместе и провожали детей. Серафима и Тимофей тогда извелись – два месяца писем от дочки не было. Хорошо хоть, Оля писала матери каждую неделю. Она и сообщала новости Валентины. Что все хорошо, что устроилась, что общежитие дали. Потом пришло письмо и от Вали – Ольга чай передавала, что мать с отцом ждут. Писала она скоро, на ходу, сообщала, что все хорошо, что мужчин холостых тут очень много. А следующее письмо аж через четыре месяца – плохо в Магадане, переехала на Сахалин. И вот оттуда уж ничего о дочери узнать было невозможно – Ольга с мужем остались в Магадане. Письма были редки: замуж вышла, разошлась… вышла второй раз, и он – большой начальник, с ним переезжает она в Хабаровск. Тимофей и Сима знали, что недалеко от Хабаровска осели и Ольга с мужем Виктором, просили через мать Ирину узнать хоть что-то о дочери, но Ольга уж связь с Валей не поддерживала. А к шестидесяти годам заболел и очень быстро от болезни умер Тимофей. Саша, сын, с женой и детьми приехали сразу, а Вали не было – дошло ль до нее сообщение о смерти отца, никто не знал. Уж потом выяснилось – не знала она, опять сменила адрес. Уж четырнадцать лет прошло с тех пор, как Валентина уехала на север. Почему сейчас ехала Сима на поиски своей дочери? Да потому что изболелась душа. Три года от Валентины ни слуху, ни духу. Саша наводил справки, искал сестру, но потом махнул рукой. – Мам, всю жизнь она так! Наплевать ей на вас с отцом было. Вот и ты – наплюй… Мы рядом, внуки рядом, чего тебе ещё? Но внуки выросли, бывать у Симы стали реже. За сына сердце не болело, хорошо всё у них с Тамарой – и ладно, и правильно, и сыновья – гордость. А вот за дочь, за Валю… Неуж, так вот и останется она в неведении – как живёт сейчас дочка? Столько ночей не спала Сима, столько писем написала в разные инстанции, на предприятия, где могла работать дочь! Ответа либо не было вовсе, либо отписки, что данная гражданка у них не числилась, не работала и не работает теперь. В розыск? Так ведь не навредить бы… Вот и решила Серафима отправиться на поиски дочери. Сейчас она ехала в Хабаровск, к Ольге и Виктору. Оттуда решила начать свой поиск. Ирина ее отговаривала, утверждала, что найти дочь будет трудно. Раз уж Саша не смог, Виктор не смог… Но материнское сердце подсказывало – ехать надо. Под лежачий камень вода не течет… Серафима думала о дочке, молилась про себя о долгой и счастливой жизни для Вальки. На железнодорожный вокзал она приехала уж в сумерках. Автобус шел долго и она распрямилась, встала с стденья, и снова опустилась на место, потому что от долгого сиденья заныли суставы. На вокзале волновалась, почему-то искала глазами свой поезд, хоть до него ещё было больше двух часов. Сима ни разу не ездила ещё на поездах. Куда было ездить? Выросла и жила благополучно в своей деревне, самый дальний путь – райцентр. Туда по молодости ездила она на курсы агрономов, а потом уж с мужем ездили туда же на базар, в больницу, да в гости к сыну. Смутно было на душе, страшно было ехать одной. Она зашла в здание вокзала. Кругом сновали люди, куда-то спешили, до нее никому не было дела. Решила присесть. А потом вдруг поняла – поезда тут громко объявляют. Это немного успокоило, но все равно она не прекращала подглядывать в окно – казалось, именно ее поезд могут случайно не объявить. Молодое семейство с маленькими детьми шумело рядом. «В Москву» – услышала Сима. Тронула за рукав девушку: – А вы в Москву что ли? – Да, Московский ждём. – И я тоже… , – обрадовалась Серафима очень. Хорошо-то как – не одна. Оказалось, что на московский поезд были тут почти все ожидающие. Но Сима придерживалась этого семейства. Так и тащила свой баул за ними. – Третий тут будет примерно, – сказал глава семейства, – И у вас третий? – спросил Симу. – А я и не знаю, – мокрая от нахлынувшего волнения, Сима доставала билет, руки ее затряслись. Протянула билет мужчине. – О! Так у Вас четырнадцатый, Вам в ту сторону надо. С головы же… Идите скорей, вон уж поезд. Две минуты всего стоит. Симу охолонило, коленки подкосились. Она помчалась, задыхаясь, по темному уж перрону. Где этот четырнадцатый? Ноги ее опухшие никак не хотели бежать, грудь вздымалас – того и гляди сердце выкинет наружу. – Вы к нам несетесь? – окликнула полная проводница восьмого вагона. – В четырнадцатый, – едва выдохнула Сима. – Идите сюда, давайте-давайте. Перейдете потом…, – звала проводница. Плечи Симы поднимались, она еле дышала, стоя в тамбуре, вытаращив глаза от испытанного испуга, когда колеса поезда тихонько застучали по стыкам. – Да чего Вы так? В любой бы садились… Сумку-то донесете? Помочь может? – Донесу… Отдышусь щас… Но проводница, видя перед собой женщину едва живую, уцепилась за вторую ручку и пошла ее провожать. – Я ведь, я ведь…, – сбивалась с ритма шага Сима, – Я ведь первый раз поездом-то. Так и не знала … – Ничего, ничего. Говорят «всё бывает в первый раз», а есть ли что-то в мире, что может не быть в первый раз? Нету… Потом спорнее будет…А до Москвы или дальше? – проводница шла чуть впереди, таща сумку. – Дальше… до Хабаровска. Проводница неожиданно поставила сумку: – Етит твою…! И чего Вас в даль такую несёт? – К дочке, – коротко ответила Сима, стряхнув капли пота со лба. Полка в плацкарте у Симы была нижняя. На верхних уж кто-то спал, а место напротив пустовало. Сима искренне поудивлялась удобству, постельному белью, какое принесла ей молоденькая проводница, и тому, что та предложила чаю. Сима отказалась – не хотелось шуметь. Она расстелилась, и прилегла сначала прямо в пиджаке, потому что от усталости и волнений уж плохо соображала. Она подсунула сумку под голову, хоть крупные деньги и были припрятаны в укромном месте, денег она взяла немало, чуть ли не все сбережения. Но вскоре поднялась, пиджак сняла, боясь помять, и сумку спрятала под матрац. За окном проносились огни, кругом сопели и ворочались чужие люди. Вагон невероятно раскачивался, казалось, что вот сейчас он упадет на полной скорости на очередном повороте… Поезд вез ее в неизвестность, туда, где жили ее страхи, неизвестные ей люди, и непонятные обстоятельства, ожидающие в дороге. Она по привычке мысленно разговаривала с мужем. Долго Сима никак не могла уснуть и лишь под утро забылась чутким сном. Проснулась от какой-то возни прямо рядом с ней. Проводница мелькнула. Напротив Симы сидел старик с седой бородой. Коричневый пиджак из бархата опоясан наборным серебряным поясом, кунья шапка на голове, на ногах сапоги коричневой кожи. Он был крепок, коренаст, двигался по-молодому, хоть на вид был и старше Симы. Поезд двинулся. Старик привычным молитвенным жестом провел ладонями по лицу и произнес тихонько: – С Богом, благополучно нам доехать. Спать он не ложился, постель не стелил. Так и сидел, глядя на проплывающие села, поля и перелески. Робко занималось утро. Поднялась и Серафима. – Доброго утра Вам! Простите, если разбудил, – поклонился старик. – Нет, нет… Пора уж. Полседьмого. – Да, наше поколение рассветы любит, а нынешнее – закаты. – И верно… – Меня Бектеном звать, а Вас, уважаемая? До самой Москвы Серафима и старик Бектен ехали в разговорах. Мудрый киргиз ехал в Подмосковье, к сыну. А Серафима откровенно поведала ему свою историю. – Найду не найду. Бог весть. Но дома сидеть не могла. – Верно все Вы делаете. Женщина-мать создана для того чтобы принимать и понимать детей, уметь прощать. Раз сердце зовёт, значит дочь зовёт – помощь ей нужна. А я за Вас молиться буду. Сима как-то поверила старику, тем более, что был старик этот писателем, мудрым и, видимо, известным. Подходили к нему даже пассажиры в поезде, автограф просили. – А с какого вокзала отбываете? – С московского. Поезд до Хабаровска. – Так ведь много вокзалов-то в Москве. – Ох да, говорили мне. С Ярославского еду. – А как добраться знаете? – Так ведь, куда люди-то пойдут, туда и я… Девушка на верхней полке хихикнула. Старик покосился на нее. – Нет, уважаемая, так не получится. Народ в Москве течет, как горная река, разными потоками. Давайте-ка мои родственники проводят Вас. О чем говорил старый Бектен, Сима вспомнила лишь тогда, когда оказалась в бурном потоке метро. Старика у поезда встретили, они тепло попрощались, оставили друг другу адреса, и Сима пообещала написать попутчику о своей поездке. Почему-то хотелось ему написать. Внук старика проводил Симу до высоких дверей метро, подробно объяснив, как добраться до вокзала Ярославского. Но все равно она растерялась. Эскалатор пугал, раздвижные двери страшили, сердце колотилось, как заведённый мотор. Сколько ж народу тут! Сколько! Набухающая и разрастающаяся масса людей то застывала, то уплывала потоками в разных направлениях. Здесь у всех были свои цели, точки входа и выхода из подземного многоликого пространства. А Сима задыхалась тут. Какой-то страх наваливался тяжёлыми плитами метрополитена. Зачем она это придумала? Поездку эту! Потом она вспоминала слова старца – «Раз сердце зовёт – значит дочь зовёт», и, казалось, становилась сильнее. Доедет! Найдет! Должна найти! Масса занесла ее в нужный вагон, еле успела Сима затащить сумку, а потом боялась отойти от живых дверей, чтоб не пропустить свою станцию. Смуглый парень с косичками и наушниками в голубой женской лёгкой шапочке поразил ее. Она не могла оторвать от него глаз. Это ж чучело какое! У них бы в деревне мигом «научили». Знал бы, как мужики должны одеваться. Ярославский вокзал встретил нерадостно. У выхода из метро пристала к ней цыганка с детьми, просила денег, и Сима все не знала, как от нее отвязаться, она дала мелочь, а потом оглядывалась, оправдывалась, а цыганка все шла и шла следом. А потом начала кричать в спину гадости. У вокзала Сима остановилась, огляделась. Теперь она знала – надо знать номер вагона. Вагон у нее был шестой. Она долго не могла понять хитросплетения прибытия поездов, стояла, прислушивалась к объявлениям, крепко прижав к груди маленькую сумку. Губы ее шевелились, она пыталась запомнить поезда, следила за их прибытием и отбытием. Но в конце концов разобралась – тут тупиковые линии, а тут – табло с объявлениями: путь, время, направление.. Оказывается – все так просто. Голова шла кругом от количества людей. Ждать нужно было ещё четыре часа. Сима боялась уходить, но больные ноги все же запросили отдыха, и она направилась в зал ожидания. Поднялась на второй этаж и очень удивилась, увидев тут такое же табло. Вышла за пару часов до поезда, время опять было вечернее. Поезд подали за час, и сейчас Серафима гордилась, что к вагону шла спокойно, без суеты, понимая, что делает все правильно. Мысленно Сима говорила с Тимофеем, вот и сейчас пробормотала: – Ты б вот не понял ничего, Тим. Деревенщина, чего уж… А я вот теперь – хоть куда… А вагон был точно таким же. Лишь место боковое, и ехать – семь суток… *** А в деревне Самохино Ирина бежала к Нюре с письмом в руках. – Нюр, Нюр, – влетела в дом без стука. Тетка Нюра кормила с ложечки киселем правнука, чуть не пролила. – Чего ты, оглашенная? Ребенка мне испугаешь… – Так ведь вот, – Ирина протягивала конверт, – Письмо от Ольги. Нет на севере-то Вальки. В Казахстане она уж давно. И даже не знают и где. А Сима туда едет, к нашим. Опоздало письмо-то. И ведь думают теперь, что не приедет она, что предупредили. Не встретят… Ох, в город надо – на телеграф… Вызывать надо на переговоры Виктора, на работу звонить… – Свят — свят — свят, – присела тетка Нюра, – Говорила же – пропадет Симка! Говорила… Вот упрямая!

Он и сам сруб этот еле нашел –засыпан домишко снегом вместе с трубой. Откопал практически голыми руками. Здесь отыскал он проеденное мышами ватное одеяло, здесь нашел соль, посуду, спички, инструмент и даже запасы керосина. Печь топил рано утром и к вечеру, когда промерзал бревенчатый сруб основательно. Днём грелся у костра, старательно маскируя дым. Здесь уж теперь, с его приходом, запахло жильем – бревно-скамья, кострище, котелок, ветви ельника вокруг. Звали беглеца Зуб. Это было погоняло, данное ему по фамилии Зубов и за золотую фиксу в верхнем ряду неровных больных зубов. Питался он по большей части рыбой, которую ловил в вырубленной проруби неподалеку, топил снег, бросал туда кору липы, ягоды шиповника и рябины. Пару раз удалось поймать зайцев – нашел он в зимовье проволоку и леску, соорудил ловушку. Ему нужно было переждать время. Время, когда ищут его повсюду, ищут рьяно и озлобленно. А пройдет месяц-два, и поиски утихнут, страсти улягутся, и найдет он покойное место, чтоб дожить свой век на свободе. Так хотелось этой свободы ... Как дожить? Без денег, без документов... Но Зуб имел некоторые связи в мире криминальном, на выправку документов через время надеялся. А денег ... денег надо найти. Каким путем – это уж второй вопрос, сейчас – другие задачи: продержаться отшельником как можно дольше. Мечта у него была одна – покурить. Папиросы снились. А ещё он потерял счёт времени. Уже не понимал, какой нынче месяц и день, сбился он в подсчётах. Об этом месте не должен был знать никто. Деревушка, в которой жил он когда-то, давно уж умирала. Старожилы сюда не дойдут. Да и не помнят о землянке, наверняка, никто. Родня Зубовых его забыла. А больше быть тут некому. Но однажды, когда снег валил невообразимо, когда понятно было, что вьюгу вокруг избушки удерживает лишь лес, а там – в полях – она разъярилась, рядом с землянкой вдруг послышался лай собаки. Зуб схватился за финку, притаился за косяком в темноте своего убежища. – Эй! Есть кто? – хруст снега, в дверь толкнули, но была она замкнута изнутри, –Эй! Пустите! Есть кто? Дым из трубы выдал его. Собака учуяла. Зуб соскучился по человеческой речи, со странным чувством вслушивался в доносящийся мужской голос. И так захотелось ему человека этого пустить! Но один ли он? Вроде, один. И если без оружия, то Зуб справится с ним легко. Бояться нечего. Он отодвинул засов. Тут же в дверь ввалился парень, стащил шапку, отряхнул ее наружу. –О-ох! Тут было темно, единственное маленькое окно засыпано снегом, и лишь угли печи осветили входившего. Перетянутый ремнем тулуп, шапка ушанка, форменный рюкзак и вещмешок через плечо. Он немного застыл в оцепенении, увидев нынешнего хозяина зимовья – обросшего густой бородой, одетого в фуфайку, обвязанного какими-то лохмотьями. Зуб сейчас производил жуткое впечатление. – Не бойся. Один я, – увидев замешательство гостя, проговорил Зуб, и сам не узнал свой голос. Давно он молчал. Парень поставил лыжи, сбросил с плеч поклажу. – А можно я и собаку пущу? Окоченели мы оба. – Пускай. Пёс юркнул внутрь, хозяин его подтолкнул к печи. Пёс покрутился немного и улёгся. – Так то лучше, – сказал парень, – Если б не он, заплутали б. Ух, метёт там! Беда просто. Думал, успею до пурги, – он постучал себя шапкой по тулупу, потер ладони. От печи шли свет и тепло. Гость протянул руку: – Серёга я, а Вас как величать? – Курить есть? – вместо ответа буркнул Зуб, руку не протянул, он смотрел на мешки. – Не-ет. Я не курю, – проследил за взглядом хозяина, – Зато консервы есть у меня и галеты. Хлеб есть, сала шмат. Я сейчас. А Вы тут как оказались? Это ведь пес почуял, а так – разве найдешь? – он полез в мешки. – А мне тут нравится, вот и..., – неопределенно ответил Зуб. Он уже смотрел на продукты: сало, сахар, сгущённое молоко, хлеб. Сглатывал слюну. Гость достал нож и заметил, как ухватился хозяин за бок, как напрягся. – Порежу я, – пояснил спокойно. Зуб взял в рот сало и почуял, что сознание его уходит – до того этот вкус разлился по чувствам, что на глазах вдруг появились слезы. Он не мог удержаться, не мог есть медленно, он хватал хлеб, куски сала, совал их в рот, ел молча. Когда гость его бросил шкуру от сала собаке, он перестал жевать, проследил глазами. Шкуру ему было жаль. – А я в Григорцево поехал. Вообще-то, к ним зимой на санях ездят, но сейчас какие сани. А люди посылки ждут, деньги. – Какие деньги? – настороженно спросил Зуб. – Пенсию. Ну, и зарплату. Зуб в темноте старался заглянуть в лицо гостя. Но сидел тот спиной к печи, лицо в темноте. Услышал он нечто невероятное, как будто сама судьба сжалилась над ним. Неужто и правда в этом фирменном рюкзаке парень везёт деньги? Деньги, продукты... Все пришло к нему само – подарок с неба. Он осязаемо чувствовал, что судьба бросает ему куш. Наступает переломный момент. Удачу он не упустит – дураком надо быть. Как говорится: на ловца и зверь бежит. Разомлелость Зуба от этих слов ушла, он собрался, поставил черную от костра кастрюлю с водой в печь, чтоб испить ещё и чаю с сахаром. А гость высыпал на ладонь пригоршню чая и всю бросил ее в кастрюлю. – Мододой ты. Как доверяют-то тебе? – Зуб старался быть спокойным. – Доверяют. Уж не впервой. Батя мой председателем сельсовета был. Помер в прошлом году. Вот, думаю, ждут же люди, надеются. А разве лошадь нынче пройдет? Вот и поехал. Да только все не утащить. Деньги взял, да посылки – вон на санях, почту. Жена ругается, а я все равно ... Ждут же люди. Для них почта – как праздник. А Люда добрая у меня, позлится и успокоится. А погода наладится, остальное привезу. – Наладится. Конечно, наладится, – кивал Зуб, наливая чай в черные железные кружки, внутри бурлила радость. А вьюга выла где-то в верхушках окружающих их елей. И понятно было, что идти парню дальше сейчас нельзя. – Я вот думаю: плохо б мне пришлось, если б не Счастливчик, – гость протянул руку к спящему уже псу, потрепал по загривку, – Видно, и правда, Счастливчик, считай, спас хозяина, нашел Вас, а так бы ... – Жена б не дождалась, – ухмыльнулся Зуб. – И дочка. Она меня ещё больше жены ждёт, – растянулся в улыбке парень, не столько увидел, сколько почувствовал Зуб. – Так денег-то, поди, там – с гулькин нос. – Денег? Нет... Много там, – Сергей кивнул на форменный почтовый рюкзак, – На три деревни и село. Больше ста тыщ. Зуб вскинул голову, аж поперхнулся сладким кипятком. – Рехнулися! Одного...с такими деньжищами... И цириков не дали? – Кого? – Ну... Чтоб охраняли... – Неее. Какое там. Я ведь механизатором работаю, а это так, сам. Потому как деревня родная. – Как это сам? – Ну, носил туда то да это. Все равно ездил. Тетка там старая. Вот и стали просить: всё равно, мол, едешь. Так и деньги в кассе получаю под расписку, да ведомость привожу. – Так тебе чего? И денег не платют за это? – Нет. Говорю ж, сам я вызвался. Правда, бухгалтерша хлопочет там, чтоб платили мне, а я говорю: "Да зачем Вы, тёть Клав, все равно ж к своим покажусь. Так тяжело мне что ль?" Зуб вздохнул. Он слушал своего собеседника, силился понять и не мог. Один вывод: наивный и дурной у него гость. А ему, Зубу, привалило счастье. Просто праздник какой-то. Наверное, и бежал он из тюрьмы, потому что почуял удачу. Он уже представил наперед весь расклад. Финку под ребра – и конец. Видел он, как это делается. А сейчас, разомлев от съеденного, от сладкого ароматного чая, от теплой печи, захотелось поговорить. Он порядком соскучился тут один. Да и чего ему терять – не жилец теперь парень. Они прилегли. Гость прямо на пол у печи, а хозяин на своем топчане с драным одеялом. Друг друга они видели плохо. – Молодой ты. Послушай совета. Дураком не будь. Пользуют тебя, а ты и радуешься. Глупый... – Так радость только и есть, что от помощи людям. Как без нее жить-то? – А другие как живут? Хапают, глотки рвут друг другу за бабки, хватают. Ведь только такие нормально и живут, а остальные – небо коптят. – Несчастные они, оттого и хапают. Человеку немного надо. – И что? Подфартило б тебе, так отказался бы? Даже ради дочки? – Дочка знать должна, что все, что есть у нее – мы честно заработали. Чтить должна отца и мать за это. А мой отец говорил: от хорошего до дурного один только шаг, только вот обратная дорога длиннее. – Сказки это. Сказки! – убеждал и уже нервничал Зуб, – Если нет у тебя ничего – ты жалкий микроб, ничего в жизни изменить не сможешь. Ни уважения не получишь, ни власти какой. Шпынять будут все. Вот как тебя шпыняют: иди за так, неси деньги. А думает кто о тебе? Никто не думает. Прибьют тебя в лесу, так только жена да дочка и пожалеют. И то, оттого что кормилец. А остальные забудут тут же. Ещё и долг повесят на жену. Подлые людишки. Собеседник его помолчал, как будто обдумывая сказанное, а Зуб уж не мог остановиться. Он сплюнул и продолжил со злостью: – Цель у человека одна – на шею другому сесть. А для этого две вещи нужны: деньги и власть. А добрыми да приветливыми все притворяются. Так просто легче потом себе поболе загрести. – Пожалеют, – о своем рассуждал и кивал парень, – Баба Надя пожалеет, помолится, Иваныч с женой, в совхозе тоже. Теща моя любимая – Серафима Петровна тоже. А ещё дружок мой Санька. И тетка Люба –соседка со своими, я им недавно курятник строить помогал, Герасинские, Завьяловы ... , – он все вспоминал и вспоминал тех, кто пожалеет о нем. – Ох, дурак совсем. Погорюют годок, да и забудут. Никому мы не нужны! – А мне кажется есть люди, которых и не забывают. Я вот отца своего не забуду. И мать. Меня отец так жить учил – людям доверять. Рассказывал много о жизни своей. У него, знаете, хорошая жизнь была, хоть и не долгая. Он тут вырос, в этих краях. Это уж потом мы в Игольево переехали. Он вот всю жизнь свою друга вспоминал, любил его очень. Даже меня в честь его Сергеем назвал – сына первого. Тут, знаете, раньше не река была, а целое море. Рыбачили они вместе, дружили. А друг настоящий был: и в драках папку спасал не раз. Шли они как-то извилистой тропой с рыбой, вдруг – свист, а из-за плетня – верзилы. – Рыбки дадите? – а голодно тогда было. Они всю ночь на реке просидели. Обидно же. Папка-ка-то струхнул малость, корзинку с рыбой протягивает. Куда воевать, их там шобла целая. А Сергей не испугался. Корзину выхватил. Нечего, говорит, нашу рыбу делить. И –в драку... – Беги, – кричит папке моему, а сам в позу. В кровь дрался, зубы потом плевал. А отец за мужиками рванул, да разве успеешь. А ещё его заслуга, что папку не арестовали после войны. Он тогда всю вину на себя взял. Три мешка проса со станции уперли они в голодуху, так друг его не выдал. Ну, потом амнистия была, писал он, что отпустили его. А в деревню так и не вернулся. Папка все время говорил, что, дескать, не пропадет Серёга, в большие люди, наверняка, выбился. Гордился другом таким. Говорил, что стыдно будет перед ним, если жизнь наша криво пойдет. Всё встретиться мечтал. Мечтал, пока не помер. Зуб застыл, сердце его заныло, сдавило дыхание. Хорошо, что темно в избушке, хорошо, что не видит его собеседник. Он закрыл глаза, в душе происходило нечто непонятное ему, такое, что потемнело вдруг в глазах. Что за дребедень! Всё же было решено! Всё! Такой подарок судьбы! А теперь сбился физически осуществимый план, сбился каким-то внутренним импульсом нестерпимой муки, как будто магнитные поля сбили полюсы компаса, и он сошел с ума. Перед ним был сын друга детства. Друга, с которым он разговаривал мысленно все эти годы. Иногда казалось, что Венька давно забыл его, и он пытался выбросить его из головы. Но Венька возвращался к нему в мысли– верный, единственный и самый дорогой его друг. А ему хотелось, но не с чем было приезжать к Веньке. Рассказывать ему о судимостях, о сроках, которые он мотал? А ведь Зуб примером ему был в детстве и юности, Венька во всем подражал ему, пытался быть таким же – сильным, уверенным и независимым. И нахлынули воспоминания так осязаемо: запах сена, плеск рыбы на ночной реке, облака, на которые смотрели они, лёжа в высокой траве, мечтая о будущем, о светлом будущем для себя. Это Венька однажды пришел пешком к нему в больницу за десять километров, когда вырезали Зубу, тогда ещё Сергею, аппендицит. Принес друг жареную картошку с грибами. Картошку тогда отправили с ним обратно, оставить не разрешили. Венька сидел, озирался в его палате, стесняясь и глупо улыбаясь, а потом махал и махал стоящему в окне другу. Картошку он съел сам по дороге назад, но все равно Зуб помнил поступок друга всю жизнь. Никто никогда больше Зубу вот так картошку не приносил. Друг! Его настоящий друг Венька. Единственный настоящий друг за всю долгую и непутевую его жизнь! И теперь перед ним – его сын... Гость его лежал тихо. Может спал? За стенами все ещё бушевала пурга. Надо было встать, откопать снег, иначе занесет сильно. Зуб злился на себя за то, что так и не принял решения. Он поднялся, взял лопату, открыл дверь, начал отбрасывать снег. Нет, его гость не спал, он зашевелился в углу, предложил помощь, но Зуб отказался. – Вот скажи – что будет если деньги эти ты потеряешь? – спросил раздраженный сам на себя Зуб, когда опустился на скамью. – Не потеряю. Умереть могу, а потерять – нет. – Ну, а умереть... Вот не нашел бы ты зимовья этого, замёрз бы. И что тогда? .– Со мной? – Да не с тобой, а с деньгами этими. Ну, не получили б люди пенсию месяц. Чтоб изменилось? Да ничего. Как были нищими, так и остались бы. – Замёрз бы, так нашли б по весне. Может и уцелели б деньги. – Дубина ты! Не о том я. Бери мешок, жену, дочку, да уезжай. Жить будешь, как царь. Дом купишь у моря. Документы сейчас – не проблема. Думай головой! Чокнутый! Парень пожал плечами, пошевелил дрова в печи. – Не мои это деньги. Нельзя так, – сказал тихо, но уверенно. – Знаешь, что думаю я? Идиотами вы тут родились, идиотами и остались. Жизни не знаете! Не видели. Вам деньги вообще не нужны. Зачем они вам? Комбикорма коровам купить, да калоши в автолавке? Ну, так это копейки. А если большие деньги в руки сами приплывут, вы ведь не поймёте. Вы телевизор купите, и будете думать – куда эту остальную кучу девать? А некуда, потому что ограниченные совсем. – Не понимаю, почему Вы злой такой, – Сергей глубоко вздохнул, – Зачем народ оскорбляете? Нормальный у нас народ. И на море ездят, и дома строят. – Идиоты, говорю же... – Я зря к Вам попал. Думал, с человеком вьюгу пережду, а Вы как волк. Нельзя же так! Зуб злился. – Послушай, недоносок. Я ведь не просто так сижу тут в лесу. Не от жизни хорошей. Предложение есть у меня – давай деньги поделим, а я помогу тебе устроиться и семью забрать. С документами помогу. Есть у меня связи. В городе будешь жить, а хошь, так и у моря. Ну, решайся! Наконец, как человек заживешь, а не как шавка. Ну!? И отец твой мечтал, чтоб ты человеком стал... Парень подкладывал поленцы в печь. Не оборачиваясь, заговорил. – Отец мой такого б никогда не простил. Разве прощают такое? Это позор и вина на все поколения вперёд. Вы просто отца моего не представляете совсем. Он нормальный мужик был, настоящий. – Да что ты понимаешь! Что! – психовал Зуб, –Сученыш позорный! – Вы убить меня хотите? – обернулся гость. И сейчас Зуб разглядел его лицо. Венька! Одно лицо... Только старше, серьёзней, темнее... – А если и так? – он вскочил со скамьи, – Я знаешь кто? Я – рецидивист, вор. Я прячусь тут, и мне очень нужны деньги. Позарез, – он чиркнул себе рукой по горлу. – Так а чего тогда не убиваете? – Пытаюсь до ума твоего достучаться, дубина ты стоеросовая! У тебя деньги в руках... – Я их не отдам. Можете убивать. Не мои они, – перебил парень. – Да я ж тебя, как осину молодую перешибу голыми руками. Не боишься? – Не боюсь. Умирать не страшно. Жить Вам страшнее останется. Боязно за Вас... – Чего-о? За меня? Да я с такими деньжищами так заживу, что и не снилось никому. Меня-то чего жалеть? Себя жалей лучше..., – сбавил он тон в конце. Расхотелось спорить. Оба замолчали. Волны совести и разума бродили в душе у Зуба. Так ему все было неясно сейчас. Замахнуться на сына Веньки, все равно, что замахнуться на него самого. Но деньги...деньги ... Вот они, руку протяни. А Венька. Его уж нет давно, да и был ли он? Столько в жизни всего произошло, что уж и не верится, что детство было. Первым заговорил Сергей. – Я вот думаю – не убьете Вы меня. Хотели б убить, убили бы. А раз признались, значит сами мучаетесь совестью. – Да пошел ты ...., – процедил сквозь остатки зубов Зуб. – Я вот что скажу Вам. У нас в Игольцеве участковым – Пал Саныч. Пенсионер уж. Понятливый он. Шли б Вы к нему. Тут километров семь всего. А я вам снегоступы свяжу, дорогу расскажу, тут не заплутаешь. Вот пурга утихнет... А я не смогу с Вами – люди деньги ждут в Григорцеве. – Спятил? Мне ещё пяток лет чалиться, а теперь и за побег добавят. – Так ведь сами сдадитесь. Больше трёх на добавят. А мы вас ждать будем. – Чего-о? Кто это? – Мы. Я, Люда моя, Наташка-дочка. А еще... В общем... ребенка мы ждем... Приезжайте. У нас места хорошие, жить есть где, найдем. И работа в совхозе есть всегда. Вы просто не знаете, как красиво тут летом. А мы писать вам будем. А Вы просто пишите на Игольцево Северский район – Курилову Сергею. Меня там каждая собака знает. Зуб сам себе был удивлен. Он слушал этот бред и будто б осознавал, что гость его прав. Потом, как назойливую муху, отгонял от себя эти мысли и старался сделать свой исключительно правильный и выгодный расклад. Но ничего не выходило. Не выходило! Не выходило! Он даже ударил кулаком в стену, сбив костяшки до крови. А вьюга не унималась. Лежали они, плотно прижавшись друг к другу спинами. Сергей спал, а Зуб все ворочался. На черной, как земля, сухой его душе, вдруг вырос росток надежды. Он мешал, этот росток, щекотал нервы, раздражал, был непривычен и нов. Но был таким манящим и гипнотическим. Его некому было ждать. Никогда ... Ему некуда было возвращаться... Утром вьюга утихла. Зуб так и не уснул. Он мог взять мешок и исчезнуть, но ... – Твой хоть участковый-то курит? – спросил он утром. Больше всего на свете Зубу хотелось покурить. – Дымит..., – вспомнил Сергей. – Плети, – кивнул Зуб обречённо. И вскоре снегоступы были готовы. Они перекусили, выпили чаю. Сергей было начал объяснять дорогу, но зек махнул рукой: – Найду. А когда вышли на белый свет, разглядел Сергей, что собеседник его совсем ещё не старик. Отцовых, примерно, лет. – А я ведь тебя убить хотел, – сказал Зуб, глядя на сидящего у его ног Сергея. Тот привязывал снегоступы к его валенкам. – Знаю, – поднял глаза и улыбнулся Сергей, – Я Ваш портрет в районе видел. Возле почты. Разыскивается... А дальше вот не читал. Как звать Вас не запомнил. – Тёзки мы. – Правда? Здорово! Ну, вот и все, – он поднялся, – Ступайте с Богом. Верхом держитесь, там снега меньше, и не падайте. Я Люде расскажу все, мы письма будем ждать. Зуб развернулся и, неловко переставляя снегоступы, направился в сторону Игольцева. Он обернулся: – Ладно, напишу, – опустил глаза, – Прощевай, Сергей Веньяминыч. В рюкзаке за согнутой спиной его лежали продукты и спички. А Серёга выдохнул. Чего уж говорить – струхнул. Как перешагнул порог сруба, так сразу и узнал – зрительная память на лица была у него хорошая. Рецидивист, вор... И слышал, говорили о поиске сбежавшего из тюрьмы зека, остерегали всех. Решил открыть карты сразу – о деньгах сказал сам, скрывать только хуже. Слава Богу, обошлось. И есть надежда, что удалось его убедить сдаться властям. Ведь деньги он не украл, и его не тронул. Хотя в то, что направился тезка его в Игольцево, Сергей верил слабо. Столько времени скрывался и вдруг – опять в тюрьму? Не такой уж он мастер перевоспитания. Где ему! Он быстро собрался, оставив зимовье с запасами, выпустил Счастливчика, встал на лыжи, водрузил на санки свою поклажу, и направился в путь. Что-то не сходилось во всей этой истории... И вдруг он встал столбом, санки въехали ему в ноги. Пёс озадаченно оглянулся. Как он его назвал? Сергей Веньяминыч? Так ведь он... Он не называл имя отца ни разу! Нет, не называл. Сергей оглянулся: по верху холма в белизне снега и неба двигалась серая фигура мужчины. Того самого друга, о котором столько лет вспоминал отец. Того, кого ждал он всю жизнь. Теперь всё встало на свои места. Сергей точно знал, что идёт друг отца к участковому, и точно знал, что они с Людой его домой дождутся. *** В каждой черной дыре можно найти свой свет. Стоит прийти туда с теплом фонаря. Автор: Рассеянный хореограф. История закончилась, а разговор — нет. Напишите в комментариях, что вы почувствовали.

У берега за кустами кто-то плескался, даже странно, что в такую погоду уже купается кто-то, до настоящей жары ещё далеко. А вода в их речушке вообще всегда колючая, да очень холоднющая, потому что ключи в ней бьют. Галина Ивановна негромко чертыхнулась, вечно ей больше других надо. А с другой стороны — ну как не посмотреть? Вот ведь только в прошлом году у Давида и Елены, её соседей через участок, сынок десятилетний чуть подальше, где бучило, и утонул. Тоже видно вот так же бултыхался, а рядом не было никого, ноги ему свело от холода, он и утоп. А может кто и слышал, да просто внимания не обратил. Тут утки частенько плавают, огари у них обычно гнездятся в ивняке, вот никто парню и не помог. Галина Ивановна спустилась к реке, держась за гибкие, уже налившиеся весенним соком, с набухшими почками, крепкие ветви ивы. Паводок только сошёл, и её галоши вязли в мокром песке. Она раздвинула ветки густого кустарники, и увидела… незнакомую девушку. Одета она была совсем бедно, хотя тут у них на дачах на огороде многие так одеты. Ноги она в холодной воде мыла и стирала что-то на руках. — Ты кто такая, что тут делаешь? — вырвалось у Галины Ивановны. Места у них здесь безлюдные. Богатые тут не строятся, ни дорог, ни газа у них нет, ни магазинов. Но им от предприятия ещё в девяностых по шесть соток наделы бесплатно выдали. Товарищество у них маленькое, все друг друга знают. Воровства и чужаков нет пока, слава Богу. Ну а Галина Ивановна женщина строгая, она в их товариществе бухгалтер, в правлении состоит. И всегда следит за порядком, а то мало ли кто тут объявится, потом и хлопот не оберёшься… — Ты кто? Откуда взялась? — строго переспросила Галина Ивановна девушку. Девушка тут же вылезла из воды, быстро отжала свои постирушки и натянула на голые ноги старые сбитые ботинки, — Я по реке иду, вдоль по реке, у меня родня в Рыжково, устала просто и в грязь попала, вот и пришлось мыться, — сказала она, но было видно, что она врёт. — В Рыжково? — прищурилась Галина Ивановна, — А к кому? Я всех там знаю! Галину Ивановну все в их товариществе уважали и даже побаивались. Она по-хозяйски ко всему относится, но некоторым казалось, что вечно она ходит и вынюхивает. Смотрит, кто отпиленные ветки со своего участка в овраг скинул, кто электричество хотел своровать у соседей, втихую подключился, пока их нет, ну и прочие вещи, которые от неё не скроешь… — Да и далеко ещё до Рыжково тебе идти, сырая вся, пойдём ко мне, обсохнешь, отдохнёшь, да и пойдёшь далее, — предложила Галина Ивановна, поняв, что девушка не знает, кого своей родней назвать. Нет у неё никого в Рыжково, а врать толком видно не умеет… Сама Галина Ивановна всегда отчаянная была. Одна без мужа сына растила, сама себе и баба и мужик, бояться было некогда. Когда строилась, сама с работягами ездила покупать стройматериалы и смету тоже сама составляла. Лишней копейки не было никогда, а помощи ждать неоткуда было. Поначалу ей старые знакомые списанную бытовку-вагончик на участок привезли. А только через десять лет она начала строиться, так и жила в своём вагончике. Теперь у неё к этой старой бытовке веранда крытая пристроена, там летняя кухня у Галины Ивановны. А дом — это её гордость. Сын правда над ней смеётся, — Мам, да разве это дом? Ты же видела, какие дворцы сейчас строят, а у нас … Да ладно, мам, ты не обижайся только, раз тебе нравится, значит и хорошо. Олег её давно взрослый, вроде девушка есть, да никак не женится и даже не знакомит. Приезжает редко, занятой слишком, что поделаешь… За дальними кустами крякнула утка, будто предупреждала, что там место занято. Галина Ивановна услышав утку вздрогнула, надо же, как далеко её мысли улетели. Прячутся, крякают огари в кустах, шебуршатся, гнезда устраивают. Всё у них как у людей, обустраиваются, потом птенцов сядут высиживать. Селезень уточку охраняет, не подпускает никого, жизнь за неё и детей готов отдат. Да и потом они с выводком вместе вдвоём ходят, да какой как у людей, люди злые, мало кто вот так, как утки, верность и любовь хранит и деток не бросает… Галина Ивановна на девушку оглянулась, та тихо шла за ней, видно сильно устала. — Тебя как звать-то? Только правду говори, не лги, я тебе в матери гожусь! — Я Таня, честное слово меня Таней зовут, у меня и паспорт есть, — она выглядела не просто уставшей, а измотанной, полезла в сумку и стала искать паспорт. Галине Ивановне стало её жалко, молоденькая совсем, видно случилось у неё что-то. Может и помочь-то некому, она сама знает, как это — одной быть. Вот так не протянешь вовремя руку помощи, а мало ли что, потом сниться будет, а уже поздно… — Прячешься от кого-то что ли? — наугад спросила Галина Ивановна, и похоже угадала. Татьяна встрепенулась, в глазах опять испуг, — А вы откуда знаете? — Да ничего я не знаю, подумала так просто. Идём, не бойся, если ты с добром, то Бог не выдаст, свинья не съест, — улыбнулась ей Галина Ивановна, и повела незнакомку к себе, слушая по дороге её сбивчивый рассказ… — Ну вот что, хватит тебе бегать, пока останешься у меня, жить будешь вот в этом вагончике, я всем скажу, что дальняя родня ко мне из деревни приехала, согласна? — на следующий день Галина Ивановна предложила Тане. — А вдруг они меня найдут? — глаза у Тани опять были по-настоящему полны ужаса, видно и правда она не врёт. — Нужна ты им больно, если всё так, как ты говоришь, то они те деньги нашли, и ты им уже без надобности. Так что давай, обживайся, а дальше видно будет, устраивайся в своих хоромах, — и Галина Ивановна вышла… Пронырливые соседи сразу окрестили чужачку Татьяну приживалкой, хотя Галина Ивановна и говорила, что это её родня дальняя. Таня бытовочку отдраила так, что любо дорого посмотреть. Шторы и коврики перестирала, всё перестелила, ну чем не дом? Да ещё из двух комнаток и летней кухоньки — веранды. Для бездомной Тани это была просто мечта несбыточная, и она смотрела теперь на Галину Ивановну как на явившуюся вдруг благодетельницу. Неожиданно через неделю позвонил Олег, давно он матери не звонил, всё на занятость ссылается. А тут вдруг стал расспрашивать её, беспокоиться, — Мам, ты там как, на дачке, справляешься? А на квартиру ты по осени собираешься возвращаться, или опять на даче зимовать будешь? Шучу, мам, ну конечно шучу, как тут зимовать одной. Слушай, я на днях приеду на недельку, тогда и поговорим, ладно мам? — Ты приедешь на целую неделю? — удивилась Галина Ивановна, — Невесту что ли привезёшь, неужели дождалась я и ты наконец-то женишься? — Нет, мам, пока не привезу, но поговорить надо, да и вообще я давно не приезжал, — этими словами сын ещё больше удивил Галину Ивановну и она разволновалась даже, а с ней такое редко бывало. Поэтому и решила сыну сказать, — Да, Олежа, у нас в бытовке временно девушка живёт, я думаю тебя это не стеснит? — Девушка? Хорошенькая? — тут же удивился и обрадовался Олег, — А откуда она? — Прекрати, это просто одинокая девушка, она в беду попала, а меня попросили её на время приютить. А сам ты давай, приезжай сынок, мне тоже давно пора с тобой обо всём поговорить

– Мам, не надо покупать ей много игрушек, – сказала тогда Света. – У неё всё есть, а этот пластик только усугубляет и без того сложную экологическую обстановку в мире. Если мы перестанем это покупать, они перестанут это производить, понимаешь? Марина не понимала. Она давно перестала понимать свою дочь. То, как она жила, какие фотографии выкладывала. Вот, например: Света с дочкой в парке – Алиса в разноцветных резиновых сапогах прыгает в луже, и лицо у неё не испуганное, а восторженное. Марина помнит, как в детстве Света боялась намочить новые туфли, знала, что вещи надо беречь. Или вот ещё: Алиса сидит на полу среди разбросанных игрушек, отвёртка в маленькой руке. «Мой первый самостоятельный ремонт», – подписано фото. Света поощряет этот бардак. А ведь Марина совсем не так её воспитывала: приучала к порядку, всегда содержала дом в чистоте, не позволяла портить игрушки. Расстроенная Марина выключает телефон и кладёт его на тумбочку. На день рождения она бы всё равно не попала: лежит в больнице. В палате темно, только из коридора пробивается жёлтый свет. Соседка Тамара уже спит, и Марина завидует ей – той дочь звонит каждый вечер. И приезжает через день. «Мамуль, я тебе пирожков с морковкой привезла, как ты любишь. Ты как себя чувствуешь? Может, что-нибудь нужно?» Голос всегда ласковый, добрый. А Тамара отмахивается: «Ой, замучила совсем, не даёт старухе одной побыть, даже в больнице покоя не даёт». А вот Марина всегда одна, и хоть волком вой от этого одиночества. По ночам, когда Марина не может уснуть, перед глазами встают картинки из прошлого. Вот ей тридцать пять, она только что с ночной смены, руки пахнут больницей – тогда она работала медсестрой. Маленькая Света, лет семь, в дверях кухни. Она тянет к ней руки, что-то хочет показать – рисунок, поделку, разбитую коленку. «Ма-а-ам, посмотри». А Марина варит гречку на плите, голова гудит, через два часа опять на работу. «Не сейчас, – говорит она, даже не оборачиваясь. – Не сейчас, я устала». Она повторяла это так часто, что фраза навсегда въелась в память. Не сейчас. Не до тебя. Потом – потом, когда будет время. Но время никогда не наступало. Муж ушёл, когда Свете было три. Ушёл не потому, что встретил другую, а потому что пил. Слабый был человек, любую проблему заливал водкой. Марина боялась, что дочь вырастет такой же – неприспособленной, не умеющей держать удар. И поэтому закаляла её характер. Требовала. Контролировала. Но ничего не вышло. Дочь у Марины была непутевой, как и её отец. И Марину тоже бросила. Утром Тамара снова говорит по телефону. Громко, с придыханием: – Сонечка, не надо суп, у меня тут всё есть! Потом кладёт трубку и вздыхает, глядя в потолок: – Задушит своей любовью. Вчера притащила котлеты, я их ещё не съела. И носки шерстяные – ну зачем мне они? В палате и так жарко. Марина молчит. В её телефоне последний звонок от Светы был семнадцать дней назад. Ровно три минуты. «Здравствуй, мама. Как здоровье? Деньги перевела. У нас всё хорошо. Пока». Ни одного вопроса. Ни одного «как ты». Марина и сама перестала звонить, поняла, что лучше тишина, чем это безразличие. Она смирилась – так легче. Так она никому не мешает. Тамара замечает, что к Марине никто не приходит. Сначала не спрашивает – только смотрит с той особой жалостью, которая бывает у одиноких старух, нашедших тех, кто ещё более одинок. А потом в один из дней говорит: – Позвони дочке. Скажи, что в больнице. Пусть приедет. Нехорошо от родных такое скрывать. Дочке потом стыдно будет. Марина могла бы набрать дочь. Света бы, может быть, испугалась. Приехала бы через силу, сжав губы. Стояла бы у дверей палаты, перебирая ключи в руках, и ждала, когда можно будет уйти. Стало бы Марине легче? Нет. Только хуже. – Она в командировке, – врёт Марина. – В другой стране. Не хочу её расстраивать. Тамара кивает, но смотрит с осуждением. В тот же вечер Марина листает соцсети и вдруг видит новое фото. Алиса сидит на кровати, в руках у неё кукла. Старая, потрёпанная, с оторванной когда-то рукой, которая теперь пришита неровными стежками – видимо, Света учила дочку шить. Или шила сама, старательно выводя иглу. Марина узнаёт куклу. Она сама купила её Свете на восьмой день рождения. А через месяц выбросила – потому что Света принесла тройку по математике. «Не заслужила игрушки», – сказала она тогда. А Света молчала. Стояла у мусорного ведра и молчала. А потом лазила в помойке, искала её. И нашла, прятала потом под подушкой, будто Марина не видела. Она закрывает телефон. Ложится на спину. Смотрит в потолок, на котором нет ни одной трещины – только что сделали ремонт, больница новая, палата чистая. Хорошее место, чтобы всё закончилось… *** За двести километров от больницы Света сидит в ванной. Вода уже остыла, но она не замечает. В руке телефон. На экране сообщение от неизвестной ей женщины: «Ваша мать в больнице лежит, не хочет вам говорить». И фотография. На ней мама в больничной пижаме, худая, с синими кругами под глазами. Не такая, как в её памяти – железная, неуязвимая, всегда права. Света плачет. Тихо, чтобы не разбудить Алису. Она знает номер матери наизусть. Могла бы позвонить прямо сейчас. Сказать: «Мама, я приеду». И та бы ответила, наверное: «Не надо, я в порядке». Или: «А кто же с ребёнком останется?» Или ещё что-нибудь колючее, после которого хочется повесить трубку. Она помнит тот самый голос. «Не сейчас, я устала». Он звучал всегда, когда она подходила к матери. С рисунком, с пятёркой, с разбитой коленкой, с вопросом «ты меня любишь?». Всегда одно и то же – не сейчас, я устала. Света выходит из ванной. В комнате спит Алиса, обняв старую куклу с пришитой рукой. Света поправляет одеяло, целует дочку в лоб. Она не поедет. Не позвонит. Потому что каждый звонок – это возвращение в детство, где её не слышали. И она больше не хочет туда возвращаться. Она будет растить Алису иначе. Будет слышать её всегда. Даже когда устала. Даже когда нет сил. Звонит телефон. Она берёт трубку. На экране – не «мама», с работы звонят. И Света уже собирается ответить, но… *** А в больнице Марина смотрит в окно. За ним – серое небо, такое же бесконечное, как её молчание. В руке – телефон. Она могла бы набрать номер. Сказать: «Света, я скучаю». Или: «Прости меня». Но она не набирает. Потому что боится услышать в голосе дочери то самое «не сейчас». Которое она сама когда-то придумала. Марина вздрагивает. Телефон в её руке вибрирует, так что она едва не роняет его. Звонит дочь. В ушах шумит. Она хочет сказать привычное: «Всё нормально, не надо приезжать», но вдруг слышит в голосе дочери то, чего не слышала много лет: не обязанность, не холодную вежливость, а страх. Настоящий, живой страх за неё. – Мама, ты где? – В больнице, – выдыхает Марина. – Но ты не… – Я завтра приеду, – перебивает её Света. – Вместе с Алисой. Марина молчит. Слёзы текут по щекам, и она не вытирает их. – Мам? – голос Светы срывается. – Ты там? – Да, – шепчет Марина. – Да, я здесь. На следующий день приезжают Света с Алисой. Девочка держит за руку ту самую старую куклу с пришитой рукой – и протягивает её бабушке. – Это тебе, – говорит девочка серьёзно. – Мама сказала, что ты её когда-то подарила ей. И что ты болеешь. А когда болеешь, нужны самые любимые игрушки. Марина берёт куклу, прижимает к груди и плачет. Света садится рядом на край кровати, осторожно, будто боится, что мама оттолкнёт. Но Марина не отталкивает. Она опускает голову дочери на плечо и шепчет: – Прости меня. За всё. – И ты прости, – тихо отвечает Света. Алиса забирается на стул и внимательно смотрит на них обеих – на бабушку, которая плачет и улыбается, и на маму, которая гладит бабушку по руке. Девочка не совсем понимает, что происходит, но чувствует: происходит что-то важное. Как тогда, когда они с мамой пришивали кукле руку – и игрушка стала не хуже, а лучше, потому что её починили вместе. Тамара тоже смотрит на них и вдруг берёт в руки телефон, звонит дочери: – Дочка, слушай, а привези-ка мне своих котлет, они у тебя такие вкусные. И носки захвати, которые ты связала – так приятно будет ходить в них. В больничном коридоре пахнет супом и хлоркой, но Марине вдруг кажется, что пахнет весной. Или просто счастьем – тем, которое можно не заслуживать, а которое приходит само, когда наконец-то перестаёшь молчать. Автор: Здравствуй, грусть! История закончилась, а разговор — нет. Напишите в комментариях, что вы почувствовали.