Алый пленник стеклянного сада.

Она любила его не той любовью, что поют трубадуры в своих выцветших балладах, – любовью хищной, густой, пахнущей медью, ладаном и увядшими пионами. Его звали Валериан, и он был прекрасен той хрупкой, почти болезненной красотой, какую находят на дне старинных шкатулок, забытых на чердаках проклятых замков. Кожа его имела оттенок топленого молока, а в глазах застыл цвет грозового льда. Он был европейцем до мозга костей – аристократ с тонкими, словно выточенными из слоновой кости чертами и манерами отмирающей, гниющей эпохи.
Он жил в её стеклянном саду, среди орхидей, чьи мясистые лепестки напоминали сырое мясо, а воздух был тяжелым от испарений гниющей сладости. Валериан был её пленником, но на деле именно она была прикована к нему невидимыми, ржавыми цепями собственного желания. Комнаты его были увешаны зеркалами в тяжелых золоченых рамах, чтобы он не мог забыть, что он – лишь отражение её фантазии, лишь декорация для её темного театра. Она хотела, чтобы он видел себя только её глазами – искаженным, прекрасным, обреченным.
- Ты снова смотришь на меня так, будто хочешь вынуть мою душу и примерить её на себя, как новое шелковое платье, – сказал он однажды, не отрывая взгляда от бокала с темным, как запекшаяся кровь, вином. Его голос был похож на звук рвущегося бархата.
– А разве ты не хочешь быть вынутым? – ответила она, проводя длинным, украшенным кольцом с рубином пальцем по его бледной щеке. Палец оставил на его коже легкий багровый след, словно она касалась не живой плоти, а дорогого, но мертвого бархата.
Её любовь была сюрреалистичным кошмаром, сотканным из кружев, осколков стекла и бритвенных лезвий. Она знала его тайну: по ночам, когда луна окрашивала стекло оранжереи в цвет мертвенного синяка, Валериан сбрасывал свою человеческую оболочку. Из его спины, разрезая тонкую рубашку, проступали крылья – не птичьи, а крылья огромной, мертвой бабочки, покрытые пылью цвета свернувшейся крови. Он не был человеком. Он был чем-то древним, запертым в фарфоровой клетке её одержимости, существом из её собственных кошмаров, которое она призвала, чтобы не быть одинокой.
Но она не боялась. Её любовь требовала этого уродства, этой красоты, балансирующей на грани тлена. Она кормила его засахаренными фруктами, инжиром, истекающим медом, и сырым мясом, она пела ему колыбельные на мертвой латыни, убаюкивая его человеческие инстинкты.
– Я боюсь, что однажды ты забудешь, как быть человеком, – прошептала она, прижимаясь к его холодной груди, слушая, как там, в глубине, бьется не сердце, а маленький, заводной механизм, отсчитывающий чужое, остановившееся время.
– Человек – это всего лишь тесный костюм, который мне больше не по размеру, – выдохнул он, и его дыхание пахло могильной землей, розовой водой и страхом. – Но ради тебя, моя прекрасная тиранша, я буду носить его, пока нити не сгниют и не распадутся в прах.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько же нежности, сколько в лезвии гильотины, падающей на шелковую подушку. Она взяла со столика серебряный нож для фруктов с ручкой из перламутра. Лезвие блеснуло, отражая багровый закат, пробивающийся сквозь запотевшее стекло, словно глаз самого дьявола.
– Тогда позволь мне помочь тебе снять его, – сказала она, и в её голосе зазвучала молитва.
Он не сопротивлялся. Он лишь закрыл глаза, открывая тонкую, голубиную шею, и улыбнулся той улыбкой, которую дарят только перед лицом неизбежного. Она знала, что её любовь – это не спасение. Это было пожирание. Она любила его так, что хотела растворить его в себе, чтобы он больше никогда не принадлежал этому серому миру, а стал частью её собственной, кровавой и прекрасной плоти.
В этом союзе не было места для слабости или жалости. Она была жрицей собственного алтаря, а он – идеальной, безмолвной жертвой, которая с радостью принимала её дары. Каждая капля его крови была печатью на договоре, который они заключили в ту ночь, когда она впервые увидела, как из его прекрасной спины прорастают крылья ночи. Она понимала, что эта любовь …