Писарица двух султанш. Память о Манисе
Гюльрух, черкешенка восемнадцати лет, писала книгу приданого сразу для двух султанш: валиде Нурбану и хасеки Сафие. Две книги кончились бедой: вышивальщицу Пери записали двум женихам, об этом судачил весь гарем, и каждая госпожа требовала вычеркнуть строку другой. Валиде дала срок до полудня. А ночью старая писарица Бедрие-калфа достала из сундучка два пожелтевших листа. На обоих стояло её собственное имя. — Меня обещали двоим, — повторила Бедрие. — Двадцать восемь лет назад. В Манисе. Лампа между ними горела ровно. Гюльрух смотрела то на листы, то на калфу, и не знала, можно ли спрашивать. — Спрашивай, — сказала Бедрие. — Раз уж я развязала ленту. — Кто писал второй лист, калфа? С гранатом. — Гюльфидан-калфа. — Бедрие провела пальцем по оттиску печати. — Её прислала в Манису хасеки Хюррем-султан, мать шехзаде Селима. Прислала с книгой приданого, чтобы девушек при дворе шехзаде выдавали замуж как положено. Гюльфидан была строгая, круглолицая, считала лучше любого эфенди. И у неё была с
Писарица двух султанш. Память о МанисеПисарица двух султанш. Память о Манисе
Показать еще
  • Класс
Пасечница из Рязани. Рой в платане
Дуня, семнадцатилетняя дочь бортника из-под Рязани, носила воду в доме Хатидже-султан у Ипподрома. В сад госпожи служанкам ходу не было: там хозяйничал старый садовник Мемиш-ага. Вчера на нижнюю ветку старого платана сел пчелиный рой, и Мемиш-ага велел к рассвету выкурить его дымом мокрой соломы. А в том же платане было сухое глубокое дупло — лучше дома для пчёл Дуня не видела даже у отца в лесу. До рассвета ей надо было успеть. — Ты куда? — шёпотом спросила Ясемин. В комнате девушек было темно. Лампу погасили давно. Дуня сидела на тюфяке и в темноте наматывала на голову платок. — Спи, Ясемин. — Не буду я спать. — Ясемин приподнялась. — Ты к пчёлам. Я по лицу вижу. — Ты не видишь моего лица. Темно. — Значит, по голосу. — Ясемин помолчала. — О Аллах. Бал. Если Сенем-калфа узнает, тебя завтра же вернут в Новый дворец. А если Мемиш-ага узнает, он тебя сам туда отнесёт. За шкирку, как кошку. — Тогда не говори никому. Дуня поднялась и пошла к двери. За спиной зашуршало одеяло. — Подожди. —
Пасечница из Рязани. Рой в платанеПасечница из Рязани. Рой в платане
Показать еще
  • Класс
Писарица двух султанш. Невеста для двоих
Гюльрух было восемнадцать, она была писарицей при кладовой валиде Нурбану и носила на шее ключ от сундука приданого. Две султанши, валиде и хасеки Сафие, велели ей вести две книги, и ни слова из одной в другую. Вчера в обе книги легло одно имя: Пери, лучшая вышивальщица гарема. В тёмной книге валиде её отдавали за Осман-агу, в красной книге хасеки — за Хасан-эфенди. Оба жениха уже ответили «да». — Говори, — сказала Хаджер-хатун. — Какой невесте платок от матери Хасан-эфенди? Гюльрух сказала. Хаджер выслушала молча, только ключи у неё на поясе звякнули, когда она повернулась к двери. — Иди за мной. Валиде ещё не выходила из покоев. Она сидела у окна в простом утреннем платье, без хотоза, и писала сама. Перед ней лежал листок, перо было тонкое. Гюльрух никогда раньше не видела, как валиде пишет. Буквы у Нурбану были острые, с длинными хвостами, будто она торопилась, хотя валиде никогда не торопилась. — Осман-аге, — сказала она, не поднимая головы. — Благодарю за розы. Слово моё твёрдо. —
Писарица двух султанш. Невеста для двоихПисарица двух султанш. Невеста для двоих
Показать еще
  • Класс
Пасечница из Рязани. Сад султанши
В чужом саду Дуне хотелось одного: чтобы в нём завелось что-то своё — пчёлы, мёд, отцова метка на старом дереве. Но в саду Хатидже-султан хозяйничал старый садовник Мемиш-ага, а он не пускал туда даже кошку. — Сад — не для служанок, хатун, — сказал Мемиш-ага, не оборачиваясь. — Неси свои вёдра дальше. Дуня стояла на нижней галерее с двумя вёдрами воды и смотрела вниз. Рассвело недавно. Над розами ещё висел туман, кипарисы вдоль стены стояли чёрные, как свечи, а посреди сада поднимался старый платан, такой широкий, что его не обхватили бы и трое. — Простите, Мемиш-ага. Я только посмотрела. — Смотреть тоже не надо. От взгляда розы не растут. Старик стоял на коленях у куста и подвязывал ветку мочалом. Белая борода, войлочная шапка, рукава закатаны до локтя. На поясе висел садовый резак с костяной ручкой. Каждое утро он обходил сад, как калфа обходит спящих девушек, и с каждым кустом разговаривал. — Ну, Белая невеста, — бормотал он. — Не капризничай. Скоро тепло. Дуне было семнадцать. Коно
Пасечница из Рязани. Сад султаншиПасечница из Рязани. Сад султанши
Показать еще
  • Класс
Писарица двух султанш. Ключ на двоих
Гюльрух, восемнадцатилетняя черкешенка, служила писарицей при кладовой валиде Нурбану. Весной ей велели вести книгу приданого для девушек гарема, которых через десять дней выдадут замуж. А хасеки Сафие-султан потребовала вторую книгу, для девушек своих покоев. Валиде разрешила, но сказала: ни слова из одной книги в другую. Ключ от сундука приданого был один. Теперь он висел у Гюльрух на шее, на красной ленте. Утром, едва рассвело, она понесла его в покои хасеки. Нести было недалеко: два коридора, лестница, галерея над садом. Но Гюльрух шла так, будто несла не ключ, а полную чашу. Она боялась не хасеки и не валиде. Она боялась, что кто-нибудь из них спросит то, на что честно ответить нельзя, и ей придётся солгать впервые за шесть лет. Девушки у фонтана замолкали и смотрели на её грудь, где на синем кафтане блестела медь. Сельви-хатун встретила её у дверей. — Принесла? Хвала Аллаху. Хасеки ждёт с первой молитвы. Сафие-султан сидела у окна, уже одетая, в той же жемчужной диадеме. Рядом н
Писарица двух султанш. Ключ на двоихПисарица двух султанш. Ключ на двоих
Показать еще
  • Класс
Шербетчица Михримах. Шербет на двоих
Ширин, семнадцатилетняя шербетчица из Крыма, хотела одного: чтобы Михримах-султан выпила её шербет, а у неё самой было своё место у котлов. Но госпожа пятый год не пила ни глотка сладкого, а старая повариха Назик-хатун сорок лет никого не подпускала к своему медному кувшину без ручки. Вчера Ширин узнала его тайну. Пятнадцать лет назад маленькая Михримах написала для Назик рецепт айвового шербета и спрятала его в горлышко кувшина: «Чтобы никогда не забыла». И пообещала никогда не пить чужого шербета. А Назик отдала рецепт Ширин и сказала: «Неси сама. Меня она не вспомнит». — Не понесу, — сказала Ширин. Утро только начиналось. На кухне ещё никого не было, кроме них двоих: Назик раздувала угли в большом очаге, Ширин стояла рядом с кувшином в руках. Рецепт, свёрнутый трубочкой, лежал у неё за поясом. Назик выпрямилась. — Что ты сказала? — Не понесу одна, Назик-хатун. Простите мою дерзость. — Я тебе велела. — Велели. — Ширин поставила кувшин на скамью. — А я не понесу. Назик смотрела на неё
Шербетчица Михримах. Шербет на двоихШербетчица Михримах. Шербет на двоих
Показать еще
  • Класс
Писарица двух султанш. Две книги
Гюльрух хотела немногого: чтобы её перо было нужно и чтобы ни одна девушка не ушла из дворца с пустым сундуком. Помешать ей могли только две самые сильные женщины гарема, валиде Нурбану и хасеки Сафие, и каждая хотела, чтобы книга приданого была её. — Первое отделение, — сказала Нурбану-валиде. — Сусан, из моих покоев. Пиши, хатун. Гюльрух обмакнула тростниковое перо и вывела имя. Справа налево, ровно, без помарки. Под рукой лежала новая книга в тёмной коже, ещё пахнущая клеем. — Второе. Эмине, из ткацкой. Перед валиде стоял ореховый сундук с перламутровой крышкой. Хаджер-хатун, хазнедар валиде, только что откинула крышку, и Гюльрух увидела внутри двенадцать отделений, по шесть в ряд, каждое выложено зелёным сукном. Пустые. Через десять дней в них ляжет всё, что девушки гарема унесут в дома мужей: кошельки с серебром, отрезы шёлка, серьги, зеркальца, гребни. — Третье, — сказала валиде. — Ты успеваешь? — Успеваю, Валиде-султан. Нурбану-валиде было около пятидесяти. Тёмные волосы под вы
Писарица двух султанш. Две книгиПисарица двух султанш. Две книги
Показать еще
  • Класс
Шербетчица Михримах. Сорок лет у котла
Ширин, семнадцатилетняя шербетчица из Крыма, служила на кухне Михримах-султан всего неделю. За эту неделю госпожа ни разу не выпила шербета, старая повариха Назик-хатун не сказала ей доброго слова, а по дому пошёл слух, что новенькая довела госпожу до бледности. Этой ночью Ширин тайком сняла с полки медный кувшин Назик, тот самый, без ручки, и нашла в его горлышке свёрнутый клочок бумаги. Рецепт айвового шербета, написанный детской рукой. Подпись: «Для Назик. Чтобы никогда не забыла». И тут на пороге кухни встала сама Назик. — Положи, крымская. Это не твоё. Ширин положила бумагу на скамью рядом с собой. Руки у неё не слушались. Назик подошла, тяжело ступая босыми ногами по каменному полу, взяла клочок и поднесла к своей лампе. Смотрела долго. Будто проверяла, всё ли на месте. Потом осторожно, как берут засохший лепесток, свернула бумагу трубочкой. — Простите, Назик-хатун, — сказала Ширин. — Простите мою дерзость. Я не должна была. Я хотела только посмотреть, что там внутри. Там пахло б
Шербетчица Михримах. Сорок лет у котлаШербетчица Михримах. Сорок лет у котла
Показать еще
  • Класс
Русская в гареме. Своё слово
Варя, шестнадцатилетняя дочь гончара из Белёва на Оке, жила в гареме под именем Мелек и служила в покоях хасеки Хюррем-султан. Хасеки запретила ей родной язык, забрала отцову свистульку и велела спеть свою весеннюю песню при всём гареме, на празднике в честь возвращения Повелителя. Половина гарема ждала, что над русской посмеются. А прошлой ночью хасеки призналась Варе, что сама пятнадцать лет не пела при гареме ни одной своей песни и забыла слово из детства. Слово они нашли вместе. Сегодня был праздник. Повелитель вернулся из Эдирне после полудня. Об этом узнали по шуму. Сначала со стороны ворот донеслись трубы, потом конский топот, потом голоса, много голосов, будто разом заговорил весь дворец. Девушки в общем зале бросились к окнам, хотя из окон гарема ничего не было видно, кроме сада и неба. Калфы гнали их обратно, сами то и дело оглядываясь на дверь. Варю одевали в маленькой комнате при покоях хасеки. Одевала Зюмрют-калфа. Пришла сама, с утра, с узелком под мышкой, и выставила гре
Русская в гареме. Своё словоРусская в гареме. Своё слово
Показать еще
  • Класс
Шербетчица Михримах. Детский рецепт
Ширин было семнадцать, она выросла в Крыму, среди отцовых айвовых деревьев, и третий год служила на дворцовых кухнях. Хасеки-султан прислала её шербетчицей к своей дочери, Михримах-султан. Но в этом доме сорок лет у котла стояла старая Назик-хатун, а госпожа не пила ни глотка сладкого. Позавчера Ширин сварила айвовый шербет и подала его в старом медном кувшине поварихи. Госпожа взглянула на кувшин, побледнела и отослала всё нетронутым. А потом велела передать: если ещё раз — девушку вернут в Новый дворец. К утру по дому пошли разговоры. Начали их девушки сверху, из покоев госпожи. Две из них спустились на кухню за горячей водой, долго стояли у очага и шептались так, чтобы слышали все. — Госпожа всю ночь не спала. Ходила по покоям. Утром даже хлеба не тронула. — А всё из-за шербета. Из-за этой, новой. — Крымская-то выслужиться хотела. Сварила что-то, налила в старый котёл, понесла сама. Госпожа как увидела — белая стала, как стена. — Говорят, крымские такой сладкий шербет варят, что пос
Шербетчица Михримах. Детский рецептШербетчица Михримах. Детский рецепт
Показать еще
  • Класс
Показать ещё