Кот Роман. Истории для всех.

— Всё, Нина Сергеевна. С понедельника маршрут закрываем. Убыточный. Пассажиров три человека в день, бензин дороже выходит. Начальник автобазы не смотрел ей в глаза. Перекладывал бумаги на столе. — А я куда? — спросила Нина. — Ну, поищи что-нибудь. В райцентре, может. Ты ж водитель хороший. — В райцентре своих водителей хватает. Начальник развёл руками. — Сегодня последний рейс. Отъездишь, ключи сдашь. Нина вышла на мороз. Постояла у старой маршрутки, «газели» с облупленной краской и треснувшим стеклом. Восемь лет она водила эту машину. Между Сосновкой и Кедровым, сорок километров по таёжной трассе. Возила стариков в больницу, школьников на олимпиады, бабок на рынок. Знала каждую выбоину на дороге. Ей было тридцать шесть. Муж ушёл давно, когда дочке Даше было два года. Алименты не платил. Жили вдвоём в маленькой однокомнатной квартире в Сосновке. На зарплату водителя едва хватало. А теперь не будет и её. Последний рейс вышел из Кедрового в восемь вечера. Пассажиров не было н

— «Всё моё имущество, заимку, землю и кедрач завещаю тому, кого примет Буран». — Нотариус Пётр Ильич снял очки. — Это всё. Дата, подпись. Ерофей Савельевич Громов. Тётка Зинаида расхохоталась первой. Её муж Валерий, неприметный, лысоватый, вежливо хихикнул следом. — Ну, отец! — Зинаида утёрла глаза. — Всю жизнь чудил, и после смерти не уймётся. Собаку можно колбасой задобрить. Валера, у нас докторская осталась? Илья сидел у печи и молчал. Ему было тридцать два, он работал инженером в Новосибирске и деда не видел пять лет. Год назад Ерофей Савельевич ушёл в тайгу и не вернулся. Искали месяц. Нашли только шапку в овраге. Весной суд признал его умершим, а нотариус прислал письмо: наследство огласят только на заимке, такова воля покойного. Ехал Илья два дня. Самолётом до Красноярска, потом поездом, потом на попутном лесовозе до Подкаменки. Последние двенадцать километров его вёз на снегоходе нотариус, сухонький старичок в очках. Всю дорогу Илья смотрел на тайгу и вспоминал. Как дед

— Пурга! Пурга-а! Ко мне, девочка! Семён Ильич Зотов стоял на краю болота и звал. Голос у него сел ещё на прошлой неделе. Теперь он хрипел, но всё равно звал. Пурга пропала в конце сентября. Белая лайка, крупная, с одним голубым глазом и одним карим. Умница, каких поискать. Восемь лет ходила с ним на обходы, ни разу не подвела. А тут ушла ночью и не вернулась. Семён искал её две недели. Обошёл весь участок, все распадки, все старые тропы. Нашёл только обрывок ошейника на кусте шиповника у Чёрной речки. Кожа порвана, будто зверь рвался изо всех сил. Он принёс обрывок домой и положил на стол. Баба Нюра посмотрела и заплакала. — Волки задрали, — сказала она. — Говорила я тебе, Сёма. Говорила, не пускай её одну. — Не задрали, — упрямо ответил Семён. — Крови нет. Следов драки нет. — А где ж она тогда? Семён не знал. Ему было семьдесят четыре. Пятьдесят лет он проработал лесником на этом кордоне. Жил с женой в старой избе на краю тайги, в восьми километрах от деревни. Дети давно разъехались

— Миш, смотри! Там собака! Под пилорамой! — Где? А, вижу. Соня, не подходи, она может укусить. — Она не злая. Она худая. Миш, у неё под животом что-то пищит! Был ноябрь. Приморское село Кедровка засыпало первым снегом. Миша и Соня Зорины шли из школы мимо заброшенной пилорамы. Мише десять, Соне семь. Они всегда ходили этой дорогой, хоть мама и запрещала. У ржавых ворот пилорамы, в снегу, свернулась клубком рыжая дворняга. Тощая, с выпирающими рёбрами, с острой лисьей мордой. Она лежала, прижавшись к земле. А из-под неё доносился писк. Миша подошёл ближе. Собака подняла голову и негромко зарычала. Не зло, предупреждающе. — Не трогаю, не трогаю, — сказал Миша. — Соня, глянь, что там у неё? Соня присела на корточки. Из-под рыжего бока высовывалась пятнистая мордочка. Круглая, с маленькими ушками. И большие лапы, слишком большие для такого малыша. — Котёнок! — ахнула Соня. — Миш, это котёнок! Она котёнка греет! Собака не убегала. Не отходила. Только плотнее прижималась к котёнку и рычала,

— Мужик, бери котёнка! Рысь, настоящая! На шапку, правда, не годится, больно тощая. Отдам за тысячу. А то всё равно сгинет. Григорий Матвеевич Лосев остановился у прилавка. Перекупщик Жора Кузин, вертлявый, в засаленной кепке, пнул ногой картонный ящик. В ящике на грязной тряпке лежал рысёнок. Кожа да кости. Шерсть свалялась, глаза гноились. Он даже не поднял головы, когда ящик качнулся. Только дрогнул ухом с крохотной кисточкой. — Где взял? — спросил Григорий. — А тебе не всё равно? Мамку охотники стрельнули, этот в норе пищал. Ну, берёшь или нет? Шесть лет назад это было. Октябрь, рынок в райцентре. Григорий приехал туда с конкретной целью. В кармане у него лежал конверт, а в конверте двадцать тысяч. Он копил их с весны, откладывая с каждой зарплаты. Через неделю у них с Галиной было тридцатилетие свадьбы. Жемчужная свадьба. Галина давно присмотрела в ювелирном серьги с жемчугом. Говорила вскользь, будто между делом, но Григорий запомнил. Рысёнок в ящике еле слышно пискнул. Г

— Тимоха, ты где опять пропадал? Всю ночь тебя не было! Огромный серый кот вошёл в избу, отряхнул с усов снег и посмотрел на Илью жёлтыми глазами. Не ответил. Прошёл к печке, улёгся на половик и начал вылизывать лапу. — Молчишь, — вздохнул Илья. — Ну молчи. Деда нет, а ты по ночам гуляешь. Тимофей был не простой кот. Сибирский, пушистый, с кисточками на ушах, весом под пятнадцать килограммов. Размером с небольшую рысь. Десять лет назад дед Афанасий нашёл его в лесу, полуживого, мокрого котёнка под корнями кедра. Принёс за пазухой на заимку, выходил козьим молоком. С тех пор кот ходил за дедом, как собака. На рыбалку, на охоту, по грибы. А теперь деда не было. Афанасию Лукичу Ветрову было восемьдесят два года. Он жил один на заимке у таёжной реки Шиловки, в сорока километрах от ближайшего посёлка. Жена его, Таисия, умерла давно. Детей у них не было. Так, по крайней мере, все думали. В начале декабря дед ушёл проверить дальнее зимовьё. Сказал соседу-охотнику, что вернётся через т

— Тёма, ужинать! — крикнула мама с крыльца. — Ты где опять пропадаешь? — Иду, мам! Я в сарае, дрова складываю! Артём захлопнул дверь сарая и задвинул щеколду. Сердце колотилось. В углу, под старым ватником, в коробке из-под телевизора, сидел волчонок. Нашёл он его час назад. Возвращался из школы через заброшенную лесовозную дорогу, по которой ходить запрещали. В начале апреля ударил поздний снегопад, и лес стоял белый, как в январе. У поворота, где дорога ныряла в овраг, Артём услышал писк. Тонкий, сиплый, почти неслышный. Под вывороченной елью, в снежной ямке, лежал серый комочек. Пушистый, с тупой мордочкой и круглыми ушками. На лбу у него белело крошечное пятнышко, будто кто-то капнул молоком. Сначала Артём решил, что это щенок. Потом увидел жёлтые глазки и понял. Волчонок. Совсем маленький, недели три от роду. Он дрожал и пытался ползти, но лапы разъезжались на снегу. Артём огляделся. Вокруг никого. Ни следов, ни звука. Только ветер в елях. Рядом, у склона оврага, снег осел огромн

— Пётр Иваныч, а можно ещё раз? Только не спеша, я на крупный план возьму! Пётр Ульгенов опустил топор и посмотрел на гостя. Глеб стоял у поленницы с телефоном на палке и снимал. Красная пуховка, модная шапка с помпоном, новенькие унты из магазина. Третий день он снимал всё подряд: как Пётр колет дрова, как топит печь, как чистит ружьё. — Это полено, Глеб, — сказал Пётр. — Его не надо на крупный. — Вы не понимаете! Это аутентично! Подписчики такое обожают! Пётр вздохнул и расколол полено с одного удара. Глеб восторженно ахнул. Охотничий участок Петра лежал в верховьях Верхней Ангары, на севере Прибайкалья. Двести вёрст тайги, три зимовья, сорок километров путика. До Северобайкальска лететь вертолётом полтора часа. Петру было пятьдесят пять, и тридцать из них он промышлял соболя на этом участке, как его отец и дед. Глеб свалился ему на голову в ноябре. Позвонил через знакомых из охотхозяйства, долго уговаривал. Блогер, мол, из Москвы, хочу пожить месяц в настоящей тайге, сниму фильм. З

— Ты дрова не так кладёшь. Тяга будет плохая. — А ты бы сама положила, раз такая умная. — Я и положу. Отойди. Ирина отодвинула сестру от печки и стала перекладывать поленья. Настя отошла к окну, скрестив руки. За окном стояла тайга. Белая, неподвижная, по пояс в снегу. Над ней висело низкое декабрьское небо. — Мам, тётя Ира, смотрите! — закричала Соня от другого окна. — Там собака! Белая-белая! Сёстры одновременно повернулись. На опушке никого не было. Только ели, только снег. — Тебе показалось, Сонечка, — сказала Настя. — Не показалось! Она на меня смотрела! У неё глаза жёлтые! Ирина пожала плечами и вернулась к печке. Зимовье отца стояло на Белом ключе, в сорока километрах от ближайшей деревни. Бревенчатая изба, баня, лабаз на столбах. Прорубь на ручье. Ни электричества, ни связи. Только старая рация, которая ловила деревню через раз. Сюда их обеих привёл нотариус. Вернее, его письмо. «Пётр Семёнович Лаптев, охотовед, скончался в сентябре. Завещал дочерям Ирине и Анастасии зимовье н

— Андрюха, убери ты свою псину! Работать не даёт! Бригадир Лыков стоял у огромной сосны и махал рукавицей. У самых корней дерева, на утоптанном снегу, лежала рыжая лайка. Лежала спокойно, положив морду на лапы. Но стоило кому-нибудь шагнуть ближе, она поднимала голову и негромко рычала. — Тайга! — крикнул Андрей, спрыгивая с трактора. — А ну ко мне! Домой! Собака посмотрела на хозяина, вильнула хвостом. И осталась лежать. — Третий день так, — пожаловался Лыков. — Мы тут метки ставим, а она никого не пускает. Хоть верёвкой её привязывай. — Привяжу, Степаныч, — вздохнул Андрей. — Извини. Он взял Тайгу за ошейник и повёл к трактору. Собака упиралась, оглядывалась на сосну и скулила. Посёлок Кедровый стоял на берегу таёжной реки. Двести дворов, школа, пилорама, магазин. Жили здесь в основном лесом. Этой зимой лесозаготовительная компания «СибЛесТорг» получила разрешение на вырубку старого участка за Сухим ручьём. Андрей, двадцатишестилетний тракторист, подрядился возить лес. Работа была д