Дом на две ночи

Машина въехала во двор в двенадцатом часу, фарами прямо в окно кухни, и я вышла в накинутой куртке, потому что договаривались на вечер, а вечер к тому моменту давно кончился. Собаку выгрузили за полторы минуты, не заглушив мотор. Мужчина сказал только, что забрать не смогут и что документов никаких нет. Сунул мне в руки пакет с миской, сел обратно и уехал, а я осталась стоять посреди двора с этим пакетом и с сукой, у которой не было ни клички, ни истории. Договаривалась я, кстати, не с ним. Женщина, которая звонила накануне, больше трубку не брала, и номер через неделю стал недоступен. Никак. Точнее, звала я ее всеми словами подряд, потому что собаку надо как-то подзывать: «иди сюда», «эй», «ну что ты», «пошли». На «иди сюда» она реагировала, как реагируют все собаки, то есть на интонацию. Клички я перебирала недели полторы, без всякой системы. Дина и Лада, потом Кнопка, потом еще с десяток. Я называла их вслух на кухне по вечерам, чувствуя себя при этом довольно глупо, и смотрела, дер

Лежанку я купила специально, впервые за одиннадцать лет: большую, с бортиком, из плотной ткани, за восемьсот рублей в райцентре. Поставила у печки, на лучшее место в доме, где тепло идет снизу и куда обычно выстраивается очередь из моих собак. Рекс на нее не лег ни разу. Спал он в сенях, у самой входной двери, на голом крашеном полу, где по ночам от порога тянет так, что у меня самой мерзнут ноги в тапках. Первые дни я решила, что дело в новизне, и оставила лежанку в покое. Через неделю я переставила ее в сени, поближе к нему, метра на полтора от двери, и даже положила сверху его же подстилку, привезенную из дома. Он обошел ее по дуге и лег на прежнее место, на пол. Тогда я положила на пол у двери старое одеяло, вообще без бортиков и без всякого нового запаха. Он сдвинулся с одеяла на пятнадцать сантиметров и лег рядом, на доски. Диван в большой комнате занят Пиратом, но там места на двоих, и Рекса я туда звала дважды, показывала, хлопала по обивке. Он посмотрел на меня с некоторым, ка

Требование было одно и очень точное: рыжий, с белым на груди, и обязательно светлые когти на передних лапах. Первый раз Николай Иванович приехал ко мне в марте, посмотрел двух щенков и уехал через двадцать минут. Второй раз в мае. Третий в июле, и добирался он ко мне из райцентра на автобусе с пересадкой, потому что машины у него нет. Выглядело это как придирчивость, и не только мне. За год он объехал, по моим подсчетам, штук десять передержек и приютов в области, потому что фамилию его в наших разговорах называли и в Копейске, и в Коркино. Про него все говорили примерно одинаково: мужик ищет собаку под какую-то свою мерку, ездит и смотрит, а не берет никого. Женщина из приюта в райцентре сказала мне по телефону: «Он у нас четвертый раз был. Мы ему уже и рыжих подбирали, все не то». Я тоже подбирала, и не раз. В сентябре у меня жил щенок, подходивший под описание почти целиком: рыжий, белая манишка, когти светлые на обеих передних. Я позвонила Николаю Ивановичу в тот же день, довольная

Магазин на выезде из поселка закрылся в марте, вывеску сняли в апреле, и с тех пор там пусто. Бетонное крыльцо в три ступени под козырьком, заколоченная дверь, кусок асфальта, куда раньше подъезжали за хлебом. Собака сидела на верхней ступени. Черная с подпалом сука лет четырех, и сидела она прямо, как на выставке. Мне позвонили в июне, сказали: она там уже недели две. Версия у поселка была готовая, и я услышала ее раз пять от разных людей. Хозяева уехали, собаку оставили у магазина, она ждет их там же, где оставили, и никуда не уходит, потому что верная. Женщина с автобусной остановки рассказывала мне это со слезами. Мужчина, который дал ей воды в тазике, добавил, что видел, как ее высаживали из машины, но потом, когда я переспросила, оказалось, что сам он этого не видел, а слышал от кого-то. Такие истории всегда собираются быстро и всегда одинаковые. Я приехала за ней на второй день после звонка, с поводком и с куском колбасы в пакете, готовая к тому, что уговаривать придется час, а

Три дня в доме было тихо, как будто собаки нет вообще. Молчун, как я его про себя называла первую неделю, лежал в углу у печки и поворачивал голову на движение. Звука он при этом не издавал никакого: ни лая, ни ворчания, ни даже вздоха, который было бы слышно. Приехал он в понедельник. Серый лохматый кобель лет трех, без клички, привезли его от женщины, которая держала его два месяца и не справилась. В четверг в половине девятого утра он вдруг встал и залаял в коридор. Я в этот момент стояла на кухне с полотенцем и оттуда видела весь проход насквозь, до самой двери на веранду. Пусто. Никто не шел по коридору, в дверь никто не стучал, за окном тоже было пусто. Лаял он секунд двадцать, басом, глядя на дверной проем. Потом замолчал так же внезапно и лег обратно, а я осталась стоять с полотенцем в руках и с целым набором версий, каждая из которых оказалась потом неверной. Первая версия была самая понятная: услышал что-то на улице. Я проверила сразу же. Вышла, обошла дом кругом, посмотрела

Первый раз я заметила это в ноябре, когда приехала Лена с бумагами. Насыпала я Борьке корм в половине шестого, как обычно, а он даже головы не повернул: сидел у стола, смотрел на гостью и не двигался с места все полтора часа, пока она была в доме. Лена уехала в восемь. Он поел в восемь ноль пять. Второй раз то же самое повторилось с соседкой, которая зашла за банками. Третий с мужчиной, приезжавшим смотреть другую собаку, он пробыл у меня минут сорок, и все сорок минут корм в миске лежал нетронутым. Что пес боится чужих. Логика тут прямая, и первые две недели я так и считала. Приехал он из деревни под Аргаяшом, четыре года прожил во дворе, к людям привык только к своим. А тут чужие ходят по дому, садятся за стол, гремят стульями. Борька, кстати, был крупный и темно-рыжий, ближе к бурому. Лет пяти, широкая морда, белое пятно на груди размером с ладонь. Только Борька чужих не боялся совершенно. Он к ним шел первым, тыкался носом в колено, садился рядом и клал морду на край стула, если по

Щенка брали Ване. Восемь лет, второй класс, полгода уговоров и клятвенных обещаний гулять два раза в день. Забирали в июле всей семьей: отец, мать, Ваня, и бабушка сидела в машине, потому что ей тяжело было выходить. Бабушка была против категорически, и не молча, а вслух, все эти полгода уговоров. Через полгода Тася спала у нее в ногах и уходила туда, где та. Обычно я не знаю, что происходит в семьях через полгода. Люди уезжают, звонят пару раз в первый месяц, потом жизнь идет своим чередом, и это нормально. Тут получилось иначе. В январе мать позвонила и спросила, можно ли приехать поговорить. Именно поговорить, а не вернуть, и голос у нее был расстроенный. Приехала она в субботу к обеду, одна, и мы просидели на кухне часа два. Я успела дважды поставить чайник и один раз отвлечься на Тимоху, который лез на веранду. Суть ее вопроса была примерно такая: сын обижен, собака его не любит, а бабушка, которая была против, теперь при собаке неотлучно, и в семье из-за этого напряжение. Спросил

Договаривались на десять дней. Десять дней это стандартный срок, за который человек успевает решить свои дела и вернуться, и обычно все так и происходит. Веста прожила у меня одиннадцать дней, потом двенадцать, потом тринадцать. Никто не приехал. Привез ее мужчина лет шестидесяти пяти, в конце марта, на «жигулях» с прицепом. Овчарка, но не чистая, скорее полукровка. Крупная, десять лет, задние лапы уже подводили, и в машину он ее заносил на руках, а весит она килограммов тридцать пять. Разговор у нас вышел короткий. Он сказал, что уезжает к дочери в Курган на десять дней и что соседей просить не хочет, потому что кормить ее надо особым образом, а соседи забудут. Кормить ее надо было размоченным кормом, три раза, маленькими порциями. Записал он мне это на тетрадном листе печатными буквами и очень крупно, как пишут люди, которые не уверены, что их поймут с первого раза. Лист я до сих пор храню. Телефон свой он оставил, дочкин тоже. Первые три дня после срока я не волновалась совсем. Люди

Фотография лежала на кухонном столе лицом вверх, обычная, десять на пятнадцать. Тайга подошла, взяла ее зубами за угол, обошла стол и утащила на свой коврик у батареи, где положила и легла рядом. На фотографии был ее хозяин. Я тогда стояла с полотенцем в руках и, честно говоря, у меня по спине пошли мурашки. Тайга появилась у меня в феврале. Немецкая овчарка лет восьми, с сединой на морде и абсолютно спокойным характером, из тех собак, с которыми в доме сразу становится тише. Хозяин ее, мужчина под семьдесят, переехал к дочери в Екатеринбург, а дом в деревне продали еще осенью. Отдавала мне ее внучка. Приехала на белой машине, очень торопилась, разговор у нас занял минут семь, и половину этого времени она отвечала на звонки. Собаку она выгрузила вместе с подстилкой, мешком корма и картонной коробкой, куда сложили миски, поводок, старый ошейник и еще какие-то мелочи. Коробка простояла у меня в сенях недели три, я в нее толком и не заглядывала: собака ела из своих мисок, а остальное лежа

Он сидел у калитки в среду утром, худой, грязный по брюхо, с целым ошейником и без поводка. Тридцать два километра по трассе, если считать по дороге, и ни одного знакомого ему поворота на всем этом пути. Рыжий, с белой отметиной на лбу, звали его Гоша, и уехал он от меня двадцать шестого августа. Пришел двадцать девятого октября. Я его сначала даже не узнала. Он стоял против солнца, и первые секунды я думала, что это чужая собака пришла к моим воротам, каких за лето приходит по две-три. Потом он встал и пошел ко мне через двор, и вот тогда я села на ступеньку. Что его выгнали. Выглядит это обычно именно так: собака появляется через несколько недель, тощая, и никто из новых хозяев на звонки не отвечает. За одиннадцать лет у меня было два таких случая. Оба раза правда оказалась некрасивой, и оба раза я потом долго себя грызла за то, что не разглядела людей на пороге. Хозяйке я позвонила сразу и приготовилась к неприятному разговору. Она сняла трубку на втором гудке и разрыдалась в первую