Лабиринт семейных отношений

Ночь после того колодца Ирина не спала. Лежала, глядела в темноту, и внутри всё кипело – не слезами, а чем-то жёстким, сухим. Воровка. Её, отродясь чужого не взявшую, при всём селе, в глаза. И бабку – воровкой. Легко, походя, будто плюнули. К утру злость перегорела в упрямство. Ах, воровка? Ах, порода? Ну так вот вам. Не сбегу, не сгину, не повинюсь в том, чего не делала. Буду жить. Назло. Наперекор. Пусть подавятся. С этой холодной решимостью Ирина и поднялась – затемно, как привыкла. Растопила печь, поставила тесто. Хлеб у неё теперь выходил справный, ноздристый, с духом на всю избу. А вот молоко… Молоко всё носила баба Шура, тайком, по вечерам. И это грызло Ирину едва не сильнее Галининых угроз. Взрослая баба, а сидит на шее у старушки, будто и вправду ни на что не годна. Хватит. Коза досталась ей от той старухи с сеном, и коза эта Ирину в упор не признавала. Своенравная, рогатая, злопамятная – доиться городской хозяйке ни в какую. То ведро копытом опрокинет, то на привязи запутаетс

Осада оказалась не так страшна, как грозилась Галина, но и не так легка, как Ирина себя утешала. Мука из райцентра нашлась, хлеб она пекла теперь сама – первые караваи выходили комом, плотные, непропечённые, но с каждым разом всё лучше, и Артём уплетал за обе щеки. Молоко носила тайком баба Шура. Картошка стояла в подполе. Жить было можно. Худо, с оглядкой на каждый рубль – но можно. Хуже было другое: незримая стена. Куда бы Ирина ни пошла, что бы ни делала – на неё смотрели. Молчали, отворачивались, шептались за спиной. Галинин запрет держал село крепко: никто не то что помочь – лишний раз кивнуть боялся. Только баба Шура, и та украдкой. В тот день она пошла к колодцу. У колодца в этот раз собралось несколько женщин – с вёдрами, с коромыслами, гомонили о своём. Как завидели Ирину – смолкли, переглянулись. Одна, что стояла у самого журавля, торопливо набрала своё ведро и отступила подальше, будто боясь замараться. Другая демонстративно отвернулась. Ирина молча встала поодаль, опустив г

Дни пошли ровнее. С тех пор как привезли дрова, изба держала тепло по-настоящему: Ирина топила щедро, не трясясь над каждым поленом, и по утрам в доме было не выстыло, а уютно. Печь она теперь разжигала с одной спички, воду носила из колодца не расплёскивая, картошку в загнётке пекла так, что корочка. Мелочи, а из этих мелочей понемногу складывалась жизнь. Дом переставал быть чужим – начинал слушаться рук. Артём с понедельника ездил в Кленовку – выходил затемно к повороту, ждал автобус, возвращался под вечер. Возвращался молчком, ни слова про школу: как там, что там, сдружился ли с кем – на все расспросы одно «нормально» да пожатие плечами. Но возвращался, портфель кидал, ел, что дадут, – и то ладно. Не сбежал, не заартачился насмерть. Одно дело сдвинулось. Ирина за это цеплялась, как за поручень. Про дрова, конечно, прознали. В деревне такое не утаишь: не успела Ирина нарадоваться на полную поленницу, как уж всё село знало – кто-то городской привёз целый воз. И, само собой, гадали: кт

Ночь Ирина почти не спала. Слова, которыми вчера ударил её Артём, – «ты нас сюда затащила, вот сама тут и живи», – так и стояли в ушах, ворочались вместе с ней на скрипучей бабкиной кровати. Она лежала, глядела в тёмный потолок и уговаривала себя: это не он, это обида в нём говорит, тоска по прежней жизни. А всё одно саднило, будто и вправду полоснули по живому. Под утро только задремала – и тут же пришлось вставать. Затемно. Рейсовый в райцентр шёл раз в день, в семь, баба Шура упреждала: не проспи. Ирина наскоро сунула в печь пару поленьев, чтоб изба к её возвращению не выстыла вконец. Подошла к сыну. Тронула за плечо. – Артём. Вставай. Поедем, я говорила. В школу тебя оформлять. Он не то чтобы проснулся – он, похоже, и не спал. – Сказал же. Никуда не поеду. – Артём… – Отстань. – Дёрнул плечом из-под её руки. – Хочешь – сама катайся. Мне без разницы. Ирина постояла над ним ещё миг. Можно было прикрикнуть, стащить за руку силой, устроить крик на всю избу. А толку? Только хуже станет.

На третье утро печь поддалась Ирине сама. Она сложила щепу шалашиком, как учила баба Шура, сунула снизу бересты, оставила поддувало открытым – и огонь занялся с первой спички, весело, ровно, без дыма. Ирина сидела на корточках перед топкой, смотрела на пламя и глупо, до слёз, радовалась. Своя труба задымила. Как у всех. Мелочь, а будто крепость взяла. За эти несколько дней она кое-чему научилась. Воду из колодца тягала уже не в полведра, а почти в полное, хоть спина к вечеру и отваливалась. Резиновые сапоги, бабкины, притёрлись к ноге. Картошку в печи запекала так, что и Артём ел без разговоров. Понемногу, по капле, дом переставал быть чужим. Но давалось всё с боем. Пуще всего – коза. Молоко нужно, а бегать за ним всякий раз к бабе Шуре совестно: не век же у старушки на шее сидеть. Баба Шура и присоветовала. На другом конце деревни доживала старуха, совсем ветхая, – скотину держать уже не под силу, а козу под нож пускать рука не поднимается. «Забери, милая, и козу, и сено, что накошено

Резиновые сапоги и вправду нашлись – в сенях, за рассохшимся сундуком. Бабкины, потрескавшиеся, но ещё крепкие. Ирина натянула их поверх шерстяных носков, оглядела себя в мутном зеркале: городское пальто, шарф – а на ногах опорки не по размеру. Смех, да и только. Зато ноги сухие. Права была баба Шура: тут своя наука. Идти в магазин к Галине не хотелось. Но в доме и правда шаром покати, а последние смятые бумажки жгли карман. Хочешь не хочешь, а иди. – Я скоро, – бросила она Артёму. Тот лежал на кровати, к стенке лицом, отозвался невнятным мычанием. Обиделся на весь свет. Ну и пусть отлежится. Улица встретила её сыростью и тишиной. Ни души кругом – а всё же за Ириной наблюдали: то тут, то там за занавесками нет-нет да мелькало движение. Где отдёрнулась тюлька, где скользнуло по стеклу лицо и спряталось. Смотрят. Новую разглядывают, городскую, что в бабкин дом заехала. Ирина шла прямо, спину держала – пусть смотрят. Не воровка, чай, не побирушка. Своим порядком идёт, за своим хлебом. Дер

Утро в бабкином доме началось с холода. Печь, что Ирина с таким трудом растопила накануне, за ночь остыла, и в комнате снова стоял тот же нежилой дух, что встретил их вчера. Ирина лежала под грудой одеял, смотрела, как изо рта идёт пар, и не хотела вставать. А надо было. Вчерашнее не шло из головы. Дым, слёзы, покосившийся дом. И эта дородная баба у забора с её недобрым, брошенным через плечо: «Дусина порода объявилась». Будто плюнула. «Ну и пусть, – думала Ирина. – Мне с ними детей не крестить. Перезимую, весной решу, что делать». Она встала, потыкала в печь – та молчала, серая, холодная, чужая. Артём спал, свернувшись калачиком, натянув капюшон на голову. Пусть спит. Ни умыться, ни чаю согреть: воды в доме не было ни капли. Ведро под лавкой стояло пустое, гулкое. Колодец Ирина приметила вчера – журавль на другом конце улицы. А как из него тягать воду, представляла смутно. Она вздохнула. Ещё одна наука, которой предстояло учиться с нуля, как первокласснице. Делать нечего – взяла ведро

– Тут вообще люди живут? Артём не отрывался от мутного окна автобуса. За стеклом третий час тянулось одно и то же: серые поля, лысый ноябрьский лес, деревни с провалившимися крышами и чёрными глазницами окон. Живого – ни дымка. – Живут, – сказала Ирина. – Куда денутся. Сказала твёрдо, будто знала. А сама не знала ничего. Ещё месяц назад у неё была жизнь. Не бог весть какая, но своя: двушка, работа в проектном бюро, сын в хорошей школе. Потом бюро закрыли – «оптимизация», выдали расчёт и до свидания. А следом Олег. Пятнадцать лет прожили, и вот, здравствуйте: другая, помоложе. Квартира-то была не их – свекровина, Олегу ещё до свадьбы отписанная. Ирине в ней ни доли, только прописка, а с разводом и прописке конец. Алименты на Артёма Олег платить будет, да на те алименты в городе и комнаты не снять. Собрала Ирина чемоданы – и вышло, что идти ей с сыном некуда. Совсем. Съёмную не потянуть без работы. К подругам не приткнёшься надолго. И осталось у неё на всём белом свете одно только своё –

Огурцы у Марфы пахли на всю улицу. Свежие, в пупырышках, с прилипшим жёлтым цветком, они лежали в эмалированном тазу под яблоней. И запах этот, зелёный и колючий, полз через забор, через дорогу, прямо в открытое окно Шуриной кухни. Я тогда сидела у Шуры, пила чай с её сухими баранками. И видела, как она этот запах ловит ноздрями. И морщится. – Нанесло, – сказала Шура и захлопнула окно. Баранка у меня застряла в горле. На дворе стоял июль, жара несусветная, а она окно закрыла. Будто там не огурцами тянуло, а дымом с помойки. – Так вкусно же пахнет, – говорю. – Вкусно ей, – Шура поджала губы. – А ты знаешь, чем она их поливает? Я не знала. И, честно, знать не хотела. Но Шура уже наклонилась ко мне через стол. И в глазах у неё загорелся тот огонёк, который я за столько лет соседства выучила наизусть. – Навозной жижей, – прошептала она. – Оттого и крупные. А есть их нельзя, отрава сплошная. Я поставила чашку. Огурцы у Марфы я ела не раз, крепкие, сладкие, сама на зиму солила. Но перечить Ш