Виктория Кузнецова

Я возвращалась домой в хорошем настроении. День выдался спокойный. На работе всё шло гладко, отчёт сдала вовремя, даже начальница похвалила. Я купила по пути свежих пирожных и маленькую игрушку — мышку на верёвочке. Барсик обожал такие. Он носился с ними по квартире, подкидывал в воздух, прятал под диван. Я улыбалась, представляя, как он встретит меня у двери, как потрётся о ноги, как замурчит. Барсик был со мной пять лет. Я взяла его из приюта, когда ему было полгода. Худого, испуганного, с ободранным ухом. Он сидел в углу клетки и смотрел на меня огромными зелёными глазами. Я тогда сказала: «Беру». И ни разу не пожалела. Он был не просто котом. Он был другом. Он спал у меня в ногах. Приходил, когда мне было плохо. Сидел рядом, когда я плакала. Мурчал, когда я не могла заснуть. Он чувствовал меня. Понимал без слов. Я взяла его до брака. До Сергея. Он был моим. Только моим. Я поднялась на свой этаж. Открыла дверь. — Барсик! — позвала я. — Я дома! Тишина. Я сняла куртку. Прошла в гостин

Я стояла в банке с заблокированной картой в руках и не понимала, что происходит. Ещё утром всё было нормально. Я приняла заказ на свадебный торт, расписала план работы, отправила помощнице список продуктов. А потом пришла смс: «Операция заблокирована. Обратитесь в банк». Я позвонила. Мне сказали: подозрительная активность. Крупные переводы. Необходимо явиться лично. Я приехала. Девушка за стойкой посмотрела на меня с сочувствием. — Ксения Андреевна, у вас со счёта фирмы за последние три месяца ушло больше восьмисот тысяч рублей. Переводы на разные счета. Мы обязаны были заблокировать. Я замерла. — Какие переводы? — Вот, — она повернула ко мне распечатку. — Вот здесь. И здесь. И здесь. Я смотрела на строчки и не верила. Личные покупки. Кредит. Подарки. Переводы незнакомым людям. Я никогда этого не делала. — Это не мои операции, — сказала я. — Но с вашего счёта. — У меня нет доступа к этим переводам. Я их не делала. Девушка нахмурилась. — Кто-то ещё имеет доступ к вашему счёту? Я задумал

Я сидела в кабинете нотариуса и слушала, как Дмитрий говорит: – Мама хотела, чтобы квартира осталась мне. Нотариус, женщина в очках, посмотрела на него поверх бумаг. – У вас есть завещание? – Нет. Но она говорила. Много раз. Я же с ней жил. Я молчала. В телефоне у меня только что пикнуло сообщение. С незнакомого номера. Я не успела прочитать – нотариус начала говорить. – Если завещания нет, имущество делится между наследниками первой очереди. Между вами и вашей сестрой. Дмитрий посмотрел на меня. Я знала этот взгляд. С детства. Он так смотрел, когда хотел что-то получить. Конфету. Игрушку. Мамино внимание. – Марина, ну скажи. Ты же знаешь. Я пять лет с ней жил. Я за ней ухаживал. Ты приезжала раз в месяц. – Я работала. – Все работают. Я тоже работал. И ещё за мамой смотрел. Нотариус отложила ручку. – Давайте не будем сейчас. Вам нужно решить вопрос по существу. Квартира – это наследственная масса. Если нет завещания, вы оба имеете право на равные доли. Дмитрий встал. Прошёлся по кабине

Я открыла старый почтовый ящик, чтобы проверить, нет ли там квитанций. Дом продавался, и риелтор дала мне ключи – посмотреть. Ящик был ржавый, с облупившейся краской. Внутри лежал конверт. С моим именем. Я вытащила его. Бумага пожелтела, но адрес был чёткий: «Ларисе Викторовне Соколовой». Улица Садовая, двенадцать. Я никогда здесь не жила. Вскрыла. Внутри – уведомление из школы номер семь. «Ваш сын Артём зачислен в первый класс». Дата – сентябрь прошлого года. Подпись директора. Печать. Я стояла и смотрела на бумагу. У меня нет сына Артёма. У меня вообще нет сына. Точнее, есть – Денис, пятнадцать лет. Он учится в другой школе, в другом районе. И он не Артём. Я перечитала. Фамилия моя. Имя моё. Отчество моё. Данные паспорта – мои. Подпись – не моя. Я свою подпись знаю. У меня она с завитушкой, а тут – простая палочка. Я позвонила риелтору. Спросила: кто жил здесь раньше. Она сказала: дом пустой уже год. Никто не жил. Хозяйка умерла, наследники продают. Я поехала в школу. Номер семь. Он

В регистратуре мне протянули папку и сказали: «Ваша». Я открыла её прямо у стойки. Фамилия моя. Имя моё. Отчество моё. Анализы – чужие. Диагноз – сахарный диабет второго типа. Назначения, которых мне никогда не выписывали. Я тринадцать лет работаю фельдшером на скорой. Я знаю, как выглядит карта. Своя. И чужая. – Это не моя карта, – сказала я. Девушка в окошке подняла глаза. Молодая, с длинными ногтями, неудобно печатать. – Как это не ваша. Вот же фамилия. – Фамилия моя. Анализы не мои. Она пожала плечами, ушла куда-то вглубь. Вернулась с журналом. – По вашему полису обращения были. Восьмого сентября, двенадцатого, двадцать третьего. Вот отметки. Я смотрела на ровные строчки. Восьмого сентября я была на смене. Двенадцатого – тоже. Двадцать третьего – на дежурстве. Я не могла быть здесь. – Кто-то пользовался моим полисом. – Разбирайтесь сами, – сказала она и закрыла окно. Я стояла в коридоре. Держала чужую папку. Мимо шли люди. Кто-то кашлял в стороне. Уборщица мыла пол. Пахло хлоркой и

Хирург вышел из ординаторской и сказал: – Операцию отменяю. Я стояла с документами в руках. Мать лежала на каталке, уже в халате, уже с катетером. Медсестра Наташа держала капельницу. Всё было готово. Всё шло по плану. До операции оставалось десять минут. – Как отменяю. Почему. – Тесты плохие. Слишком высокий риск. Я смотрела на него. Аркадий Петрович, заведующий отделением. Пятьдесят пять лет, седой, в очках. Я знала его десять лет. Он оперировал моего отца. Удачно. Я ему доверяла. – Какие тесты. Вчера были хорошие. – Сегодня пришли новые. Из лаборатории. – Покажите. Он посмотрел на меня. Потом на медсестру. Потом опять на меня. – Пройдёмте в кабинет. Мы прошли. Он закрыл дверь. Сел за стол. Я осталась стоять. В кабинете пахло чужими духами, сладкими, как в маршрутке. На столе у него лежала чужая детская варежка. Синяя, с помпоном. Зачем она там, непонятно. – Ольга Дмитриевна, я вам говорю как есть. Операция отменяется. Не по медицинским показаниям. Точнее, показания есть, но не те, о

– Вера Николаевна, здравствуйте. Я ваш новый сосед. Я вздрогнула. Мужчина стоял у лифта, с сумкой из магазина, и смотрел на меня так, будто мы знакомы лет десять. Высокий, в серой куртке, лет сорока восьми. Я его никогда не видела. – Простите, мы знакомы? – Теперь да, – он улыбнулся. – Игорь. Переехал вчера в квартиру напротив. Я кивнула и шагнула в лифт. Он вошёл следом. Двери закрылись. – А откуда вы знаете моё имя? – Табличка на двери. И соседка сказала. Логично. Табличка у меня старая, ещё от тётки осталась. Я не сняла. Но всё равно что-то царапнуло. Не в имени дело, а в том, как он это сказал. Слишком уверенно. Будто проверял. – Ясно, – сказала я. – До свидания. Лифт остановился на моём этаже. Я вышла, не оборачиваясь. Чувствовала спиной, что он смотрит. Дома я закрыла дверь на оба замка. Привычка, которая появилась после того, как тётка умерла и я осталась одна в этой квартире. Двухкомнатная, с высокими потолками, с окнами во двор. Тёткино наследство, единственное, что у меня был

«Завтра на работу не приходите», – сказал Аркадий Львович и положил трубку. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке. Вода в чайнике кипела. Я её не слышала. Я слышала только его голос. Сухой. Спокойный. Как будто он говорил про погоду. Как будто я не работала у него шесть лет. Я перезвонила. Он не взял. Я написала сообщение. Он не ответил. Я просидела до полуночи. Смотрела в телефон. Ждала. Ничего. Утром я пришла. В восемь. Как всегда. Раньше всех. Я всегда приходила раньше. Потому что я – товаровед. Потому что я знала каждый уголок магазина. Каждую накладную. Каждого поставщика. Каждую полку. Дверь была закрыта. Я достала ключ. Вставила. Не повернулся. Я попробовала ещё раз. Потом ещё. Замок был новый. Я стояла и смотрела на него. Как дура. С ключом в руке. От старого замка. Из-за угла вышел Костя. Охранник. Молодой. Лет тридцати. Он работал недавно. Полгода. Может, меньше. Он посмотрел на меня. Отвёл глаза. – Костя, – сказала я. – Что с замком? – Ольга Вячеславовна. – Он замолчал.

«После полуночи не смотрите в окно», – сказал сосед и закрыл дверь перед моим носом. Я стояла на лестничной площадке. С коробкой в руках. Только что переехала. Восемь коробок, два чемодана и кошка. Кошка орала в переноске. Коробка была тяжёлая. Я не успела сказать ни слова. Дверь закрылась. Я осталась стоять. Николай Петрович. Так его звали. Я узнала от управдома. Сосед с третьего. Прямо подо мной. Мне досталась четвёртая. Квартира тёти. Она умерла в феврале. Оставила мне. Почему – не знаю. Мы не общались. Но это другая история. Я занесла коробку. Поставила на пол. Кошка вылезла. Пошла обследовать. Я подошла к окну. Оно выходило во двор. Двор был тёмный. Только один фонарь горел у подъезда. И всё. Я не собиралась смотреть в окно. Честно. Я просто хотела задёрнуть шторку. Но шторки не было. Только тюль. Старая. Я её не снимала. Рука не поднялась. Я стояла и смотрела. Просто. На двор. На фонарь. На пустые качели. Ничего особенного. Никаких сигналов. Никаких теней. Я уже хотела отойти. И