Быть может | Рассказы

Двенадцать лет назад Юля впервые переступила порог квартиры Тамары Петровны. С тортом в руке. Влюблённая, светящаяся, готовая полюбить и Андрея, и всю его родню. Тамара Петровна окинула гостью взглядом, от туфель до причёски, и поджала губы. «Покупной небось», – кивнула на торт. Андрей рядом улыбнулся и промолчал. Тогда Юля решила: мать просто привыкает. Стерпится – слюбится. Не стерпелось. Свадьба, на которой свекровь подняла тост: «Что ж, сынок, выбрал – теперь живи». Роддом, где над Настенькой прозвучало: «На нашу породу не похожа». Сотни визитов без звонка, проверок холодильника. И всегда – Андрей, отводящий глаза, шепчущий: «Не обращай внимания, ты же знаешь маму». Юля не обращала. Терпела, улыбалась, угождала – год за годом, складывая обиды в дальний угол души. А потом наступило утро перед юбилеем. Когда муж за завтраком «обрадовал» её новостью, после которой молчать стало нельзя: – Мама не хочет видеть тебя на своём юбилее. Ты подарок только купи. Юля сидела с ним за столом с бу

Звонок раздался в половине девятого вечера. Вера как раз домывала последнюю тарелку. Руки в пене. Телефон надрывается на подоконнике. – Алло? – Вера Михайловна? – голос незнакомый, женский, какой-то осторожный. – Вы извините, что поздно. Я Лена, соседка ваша по даче. Снизу, через два участка. – Да-да, Леночка, что случилось? И вот тут у неё внутри что-то ёкнуло. Знаете, как бывает – ещё ничего не сказали, а сердце уже само всё поняло. Заухало, заколотилось. – Вера Михайловна, вы только не волнуйтесь. Я просто… я подумала, вы должны знать. К Николаю Петровичу уже неделю женщина приезжает. На красной такой машинке. Каждый день. И вчера вот… они шторы повесили. Новые. Жёлтые. Шторы. Вот что её добило – не машина, не женщина. А шторы. Жёлтые. Потому что свои-то, на их городскую квартиру, она безрезультатно просила Колю помочь повесить, а он всё – потом, потом, спина болит, давление. Приходилось одной справляться. А там, значит, повесил. Чужой бабе. За один вечер. – Спасибо, Леночка, – сказ

Лена медленно отложила вилку. На сковороде шкворчала яичница, которую она жарила им обоим на завтрак, обычный субботний завтрак, ничего особенного. За окном февральское утро только-только разгоралось, серое, тяжёлое, и снег на подоконнике лежал грязными комьями. Андрей сказал это так, будто речь шла о покупке хлеба. Не посоветовался. Не спросил. – Квартиру оформим на мою сестру, и точка. – На Свету? – переспросила она. – Квартиру, которую мы покупаем в ипотеку? – Ну да. На Свету. У неё кредитная история чистая, ей одобрят без проблем. А у нас с тобой и так уже машина в кредите. Так удобнее. Удобнее. Лене было сорок семь лет, и за свою жизнь она слышала это слово в разных вариантах столько раз, что научилась чувствовать в нём двойное дно. Света - старшая сестра Андрея. Властная, громкая, с привычкой решать за всех и всегда. Она появлялась в их жизни без предупреждения, со своими советами, своими обидами, своими бесконечными просьбами. То денег занять. То посидеть с её детьми. То машину

Она как раз дорезала укроп, когда Сергей вошёл на кухню – спокойный, в домашних трениках, с телефоном в руке. Сказал так, между делом. Полина даже нож опустила не сразу. – Зарплату свою переведёшь моей маме, – заявил муж. Полина замерла. Зелёная горка укропа на доске, запах огурцов, тихо бубнящий за стеной телевизор – всё это вдруг стало каким-то ненастоящим. – Прости… что? – переспросила она. – Что слышала. – Сергей сел за стол, закинул ногу на ногу. – Маме нужно крышу на даче перекрывать. Лето на носу. Твоя как раз тысяч под восемьдесят будет – вот и хватит на материалы и работу. А мою на ипотеку пустим, как обычно. – Серёж, у меня… у меня же на эту зарплату планы были. – Какие у тебя планы, Поль? – он усмехнулся, не отрываясь от экрана. – Сапоги новые? Подождут сапоги. Тут мать, родная мать, без крыши остается. А ты со своими сапогами. Вот так. Без всякого «давай обсудим». Просто – переведёшь. И знаете, что самое обидное? Что Полина не удивилась. Совсем. Где-то в глубине души она эт

Он стоял посреди кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на жену сверху вниз. Тем самым взглядом, который означал: разговор окончен, делай как сказано. А на столе, между прочим, было всё. Запечённая курица с золотой корочкой. Салат оливье, который Алла крошила два часа. Селёдка под шубой. Холодец, который варился полдня. Нарезки, соленья, домашний хлеб. Пирог с капустой. Чего тут только не было. Скудный стол. Надо же такое сказать. – Андрей, – тихо начала Алла. – Ты вообще видишь, что на столе? – Вижу. – Он поджал губы, совсем как его мать. – Мама привыкла к другому уровню. У неё всегда был размах. А это… ну, по-деревенски как-то. Стыдно перед людьми. В соседней комнате сидела свекровь, Людмила Аркадьевна. Сидела как королева на приёме, прямая, в перстнях, с поджатыми губами. Она приехала впервые за год, чтобы, как сама выразилась, посмотреть, как сын устроился. И с порога нашла, к чему придраться. Сначала не понравилась прихожая. Потом обои. Потом запах. А когда сели за стол, она огл

Так Антонина Павловна звала невестку за глаза, а иногда и в глаза, если была в духе. Она повторяла это соседкам на лавочке, говорила сыну по телефону, ворчала под нос, когда мыла свою чашку. Нина, мол, ничего не умеет. Ни щей сварить, ни полы натереть, ни мужа приветить. Сидит в своих бумажках целыми днями, а толку ноль. – Вот я в её годы, – говорила свекровь, поджимая губы, – на трёх работах, и дом блестел, и дети сыты. Сын Антонины Павловны, Сергей, отмалчивался. Он любил жену. И мать любил. А между двух любовей человеку всегда тесно. Поженились они три года назад. Нина пришла в их семью тихая, с тонкими руками и привычкой говорить мало. Свекровь сразу решила, что эта городская белоручка её сына погубит. И с тех пор искала подтверждения своей правоте в каждой мелочи. Чашка не на месте? Лентяйка. Борщ пересолен? Бестолковая. Сергей пришёл с работы уставший? Конечно, разве такая жена накормит как следует. Нина терпела. Она вообще была из тех, кто терпит долго и молча, а потом однажды п

Кольцо упало на пол ресторана и покатилось под соседний столик. Звякнуло о ножку стула, замерло. – Я не женюсь на уборщице, – сказал Максим и встал так резко, что опрокинул бокал с водой. Вода потекла по белой скатерти. Официант дёрнулся подойти, но передумал, увидев лицо жениха. А Вера сидела и смотрела, как расплывается мокрое пятно. Думала не о кольце. Думала, что скатерть жалко. Хорошая, льняная, плотная. В их ресторанах такие стоят по шестьсот рублей за штуку. Она знала точно, потому что сама утверждала закупку. Но об этом Максим не знал. Познакомились четыре месяца назад, в кофейне на Покровке. Из тех маленьких, где пахнет корицей, а бариста запоминает тебя со второго раза. Вера забежала между встречами. Джинсы, кроссовки, куртка без лейблов. Максим стоял в очереди следующим: высокий, в хорошем пальто, с часами, которые он поворачивал на запястье, чтобы циферблат ловил свет. Вера заметила этот жест. Вот человек, который хочет, чтобы заметили его часы. Он заговорил первым. Спросил

Настя даже не вздрогнула от этих слов. Просто подняла глаза от своей нетронутой яичницы и посмотрела на Виктора долгим, спокойным взглядом, от которого ему всегда становилось не по себе. – Денег моих ты с этого дня не увидишь, – сказал муж минутой ранее и положил вилку рядом с тарелкой так аккуратно, будто решал, не ударить ли ею по столу. – Хорошо, Витя, – сказала она тихо. – Как скажешь. А он-то ждал слёз. Он ждал, что она вскочит, заломит руки, начнёт причитать, как они теперь будут жить, что подумают люди, кто оплатит коммуналку да продукты. Настина покорность была для него чем-то вроде утренней зарядки – привычно, бодрит, придаёт сил на весь день. Но в это утро покорность вышла какая-то не такая. Слишком гладкая. – Как понять «как скажешь»? – переспросил он, прищурившись. – Так и понимай. Что решил, то решил. Ты же у нас голова. И ушла на кухню мыть посуду, оставив его сидеть с этим непривычным холодком где-то под рёбрами. Виктор Семёнович привык быть в их доме скалой, о которую р