Кабинет историка Юдина

В первой части мы оставили её под венцом — за стенами «Карса», с двумя пророчествами над головой. Во второй всё горше: одиночество в браке с гением, человек, которого вся Россия назначила злодеем, предательство родной сестры у гроба мужа — и двадцать шесть лет, в которые ни в чём не виноватая женщина оправдывалась перед всеми, кто соглашался слушать. Давайте наконец её услышим. И начну я с признания. Когда я перечитывал письма Натали для этого материала, я поймал себя на стыдном чувстве: я ведь и сам всю жизнь держал её за пустую красавицу. Так нас всех приучили. Сегодня я буду снимать эту краску, слой за слоем, в том числе и с самого себя. Они обвенчались. Первая красавица России и первый поэт России. Казалось бы, что ещё нужно для счастья. Но вспомните, кого Пушкин взял в жёны. Не подругу, не собеседницу, не равную по дерзости ума. Он взял крепость — «Карса», как сам же её и прозвал. Девочку за стенами, которая с двенадцати лет научилась не пускать никого внутрь. И вот эта девочка сн

Полотняный Завод, Калужская губерния, начало 1820-х годов. В большом помещичьем доме — крик. Двенадцатилетняя девочка бежит из комнаты в комнату, а за ней, с налитыми кровью глазами и ножом в руке, гонится её собственный отец. «Всеобщее бегство ускорило взрыв» — так потом, подбирая осторожные слова, опишут это домашние. Девочку спасли. Её отца, Николая Афанасьевича Гончарова, заперли на попечение прислуги в безумии он проживёт ещё почти сорок лет и переживёт всю эту историю целиком. А девочку звали Наталья. Пройдёт несколько лет и весь Петербург будет ахать: какая холодная, какая невозмутимая, какая царственно-спокойная красавица. И почти никто не свяжет одно с другим. Знаете, что самое странное в Наталье Гончаровой? О ней написаны горы. Её лицо знает каждый школьник. И при этом настоящую Натали мы почти не видим. Потому что её образ, как старая картина под несколькими слоями поздних записей. Сверху лежит слащавый миф Жуковского о трогательной кончине поэта. Под ним — умилительные мему

Май 1985 года. До сорокалетия Победы считаные дни. По всей стране репетируют парад, в семьях достают фронтовые фотографии, готовят поминальную рюмку за тех, кто не дошёл до Берлина. И ровно в эти дни государство объявляет войну. Не Германии — она давно повержена. Собственному народу. Точнее его привычке держать в руке стакан. Без уговоров и плакатов. Административные наказания. Уголовная ответственность. Государство пошло ва-банк. Оно проиграет. И этот проигрыш его глава будет вспоминать с горечью до конца жизни. Сразу отброшу красивый миф: Горбачёв ничего не изобрёл. Отучить русского человека от рюмки мечтали задолго до него и брались за это с упорством, достойным лучшего применения. Накал был такой, что хотелось верить: уж теперь-то получится. А теперь откроем документ. 8 ноября 1917 года. Петроград. Революция ещё пахнет порохом, власть толком не поделена? а Военно-революционный комитет уже издаёт приказ: «…впредь до особого распоряжения воспрещается производство алкоголя и всяких „а

У просёлочной дороги, где когда-то стояло имение, рабочие выравнивают гранитную стелу. Три языка: эстонский, немецкий, русский. И одна фраза, ради которой всё и затевалось: Не будучи сыном России, он был одним из её отцов. Надпись на памятной стеле, 2013 год Я стою, мысленно у этого камня и думаю вот о чём. Человек, которому он поставлен, сегодня не на слуху. Его не проходят в школе. О нём не снимают сериалов. А между тем без него у вас не было бы Невского проспекта — того самого, с тем самым именем. Не было бы Ладожского канала. Не было бы первой русской победы над турками в чистом поле. Его трижды приговаривали. К плахе. К двадцати годам Сибири. К забвению. И трижды возвращали, потому что без него не получалось. Его звали Бурхард Кристоф фон Миних. В России — Христофор Антонович. Давайте разберёмся, как немецкий наёмник, которого современники держали за ловкого интригана, оказался одним из тех, кто буквально, по кирпичу, отстроил империю. Нижняя Саксония. Сын потомственного инженера-

Обычный весенний день. Посетители бредут мимо Ренуара и Матисса, экскурсовод вполголоса рассказывает что-то про французскую школу. У стены стоит мужчина в кепке. Таких в музее десятки — он не делает ничего особенного. Он просто стоит. А на стене висит небольшое полотно: смуглые женщины в мраморном бассейне, восточная нега, мерцающая вода. «Бассейн в гареме» кисти Жана-Леона Жерома. Через несколько часов этой картины на стене не будет. И начнётся одна из самых странных детективных историй в летописи русских музеев. Странная не тем, что вора не нашли, вора у нас не находили и раньше. Странная тем, что никто так и не понял главного. Зачем он вообще это сделал? Давайте сразу о том, что сводило с ума всех и сыщиков и музейщиков. «Бассейн в гареме» — вещь не безродная. Полотно французского салонного мастера Жерома, и в своё время его купил не кто-нибудь, а будущий император Александр III. Картина с именем, с историей, с императорским происхождением. А теперь — фокус. На тех же стенах, в нес

Петербург, зима 1836 года. Молодой француз в кавалергардском мундире склоняется к руке самой красивой женщины столицы. Он улыбается. Она опускает глаза. А по залу уже ползёт шёпот — тот самый, что через год закончится выстрелом у Чёрной речки. Его звали Жорж Шарль де Геккерн Дантес. Запомните это имя. Он умрёт в своей постели в 83 года — сенатором, при наградах, окружённый внуками. А его жертва погибнет в 37 с пулей в животе. Жертву звали Пушкин. Давайте разберёмся, как красавчик с закрученными усами загнал в могилу первого поэта России. И была ли там хоть капля любви — или с самого начала шла холодная, расчётливая охота. Жорж Дантес приехал в Россию делать карьеру. Барон Луи Геккерн — голландский дипломат, решивший усыновить смазливого офицера — эти амбиции всячески подкармливал. И надо признать, материал был подходящий: острый на язык, обаятельный, умеющий с первого взгляда расположить к себе. Из таких выходят либо герои, либо мерзавцы. Дантес выбрал второе. А началось всё, как водит

Сентябрь 1975 года. Краснодарский край. "Альпийские" луга на склонах горы Гузерипль — те самые, что на туристических открытках тех лет шли с подписью «Welcome to the Caucasus!». Восемь километров позади. До тёплого моря — три дня лёгкого пути. До спасения — каких-нибудь триста метров до кромки леса. Никто из них туда не дойдёт. Через несколько часов на этом склоне останется лежать двадцать один человек. Замёрзших насмерть. В сентябре. На Кавказе, куда едут загорать. Запомните эту цифру — 21. Подобного советский туризм не знал ни до, ни после. И вот что я хочу, чтобы вы поняли с самого начала. Их убил не смерч. Я перерыл материалы дела и говорю вам прямо: смерч был только спусковым крючком. Убило их кое-что другое. До этого мы дойдём. Чтобы понять, как такое стало возможным, вернёмся на пару недель назад — в самое начало. 1970-е — расцвет советского «рюкзачного» туризма. Страна строила коммунизм, а его идеалы — коллективизм и неприхотливость в быту — прекрасно ложились на романтику тех,

Будапешт, 1934 год. На ринге чемпионата Европы стоит худощавый парень из бедной варшавской семьи — Шапсель Ротхольц. Ему двадцать один. Через минуту судья поднимет его руку, и он привезёт Польше бронзу. Первый еврей, ставший чемпионом страны в сверхлёгком весе. Кумир еврейской улицы. Парень, на которого приходят смотреть и евреи, и поляки. Запомните это лицо. Через восемь лет тот же человек будет конвоировать своих же к железнодорожной платформе, откуда уходят эшелоны в Треблинку. Как судить такого человека? Я долго не мог подступиться к этой истории. Потому что простого ответа здесь нет. И тот, кто говорит, что есть — лжёт. Шапсель Ротхольц вышел с еврейской улицы — из бедной семьи, выучился на типографского наборщика. Профессия в руках, талант на ринге. К двадцати одному году — чемпион Польши. Он вступил в спортивный клуб «Гвязда» («Штерн» на идиш), связанный с левой еврейской партией. Но идеология его, кажется, мало занимала. На жизнь Ротхольц смотрел прагматично. И жизнь начала про

Середина XIII века. Город Мец, что на границе нынешних Франции и Германии. Доминиканский монах по имени Жан де Майи склонился над хроникой и выводит строку, от которой через пятьсот лет вздрогнет вся католическая церковь. Он пишет о женщине. О той, что притворилась мужчиной, поднялась по церковной лестнице до самого верха — и стала папой римским. Запомните это имя: Жан де Майи. Потому что именно с него, с одной строчки в провинциальной хронике, начинается одна из самых живучих легенд в истории Запада. Признаюсь, я долго относился к этой истории как к курьёзу. Женщина на престоле святого Петра, тайные роды посреди торжественной процессии, специальный стул с отверстием для проверки папского пола — всё это слишком похоже на средневековый анекдот. А потом я сел разбирать источники по порядку — хронику за хроникой, вставку за вставкой. И понял, что курьёзом тут и не пахнет. Тут расчёт. Начнём с фактов. У де Майи папесса даже не названа по имени. Просто талантливая женщина, которая переодела

Дочь генерального секретаря страны закончила жизнь в подмосковной психиатрической больнице, а её собственная дочь, поместившая её туда, месяцами не решалась признаться матери, что от былой роскоши не осталось ни дачи, ни квартиры. Как получилось, что наследники одних из самых обеспеченных людей Советского Союза десятилетиями судятся из-за бриллиантов, а другие умирают в нищете, даже не пытаясь найти спрятанное отцом состояние? И почему сын знаменитой на весь СССР дрессировщицы предпочёл пропить наследство, а не приумножить его? Разбираемся, как богатство советских звёзд вело себя уже после того, как их самих не стало. Наталья Дурова, знаменитая укротительница из цирковой династии, всю жизнь скупала антиквариат, старинный фарфор и ювелирные изделия от Фаберже — её квартира и рабочий кабинет напоминали филиал Эрмитажа. Единственный сын Михаил, поэт по призванию, распорядился унаследованным богатством по-своему: продал квартиру на Тверской, прогулял большую часть состояния и в 42 года ско