Старая шкатулка: Истории из жизни

— Ну вот, вот смотри, — Федька потыкал пальцем в потрёпанный сборник частушек, — написано же: «На груди у неё — ни-ни, сзади тоже — ни-ни, зато на руке часы». Гы-гы. Это прямо про тебя, Кариш. Один в один. — Федь, — мать Зина не подняла голову от сковородки, — прекращай. — Да чо я-то? Правда же. — Вот и молчи про правду. Карина вышла во двор. Не потому что обидно, обида давно стала привычной, почти незаметной, как мозоль на одном месте. Просто в огороде никого не было. Там не смотрели. Рыжих в Калиновке больше не было. Ни одного. Карина давно это установила, ходила по деревне и смотрела. Мать говорила, что прадед по отцу был такой же, огненный, но тот умер в сорок втором, до Карины не дожил. Выходит, она одна осталась, представительница рода. Волосы были медно-рыжими, жёсткими, как медная проволока от катушки в сарае. Летом солнце выжигало их светлее, и Карина делалась совсем бестолковой, рыжей, конопатой, с обгоревшим носом. Зимой веснушки резко выступали на белой коже. В первом клас

Алла нашла эту фотографию весной, когда разбирала старую шкатулку. Фотография была чёрно-белой, немного размытой, фотоаппарат «Смена-8М» давал такой эффект, если снимающий чуть шевелился. Женщина у источника, молодая, в лёгком платье. На обороте карандашом: «Кисловодск, июль 77». Алла долго смотрела на это платье. Голубое оно было. Она точно знала, голубое, хотя на фото этого не видно. В пятницу утром в июне 1977 года Алла увидела объявление на стекле профкомовской двери. «Путёвки в санаторий «Нарзан», г. Кисловодск. Июль,август. Льготные. Заявки принимаются до среды». Она прочитала три раза, хотя всё было написано ясно. Ей шёл двадцать третий год. Первый год на заводе. В политехе говорили: после диплома хорошо бы отдохнуть, а до отдыха руки не доходили, учёба, распределение, первый цех, незнакомые люди. И вдруг, путёвка. Льготная. Из собственного профсоюзного взноса, тридцать рублей, и двадцать четыре дня в Кисловодске. В среду она подала заявку. Поезд из Воронежа шёл до Минеральных

В комоде лежал свёрток, завёрнутый в газету. «Псковская правда», июль восемьдесят третьего. Юля его не помнила, но бумажные ромашки на обложке помнила точно. Она сама их нарисовала. Фломастером, зелёным. Баба Вера тогда улыбнулась и сказала: «Храню». Хранила. Юля развернула аккуратно, не торопясь. Внутри, стопка детских рисунков. Коровка с кривыми рогами. Дом с трубой. Что-то похожее на реку. И три листа, сложенные вчетверо: плотная бумага, баба Верина рука, крупная, уверенная. Первый листок: «Лид, забери девочку. Мне уж семьдесят два. Пусть живёт дома. В.А.С.» Дата, апрель восемьдесят первого. За окном гудел мотор. Тётка Ира с двоюродными только что припарковалась у ворот. Они приехали в половине двенадцатого, без предупреждения, как водится. Юля положила листок обратно. Пока. В деревню Дубровку её привезли в семьдесят пятом году. Юле было семь. Мать Лида сказала: «На лето», и уехала на автобусе. «Пазик» ходил три раза в неделю, по вторникам, пятницам и воскресеньям, Юля знала распис

Когда Инга на сорок четвёртом году жизни влюбилась, это нарушило планы сразу трёх человек. Подруга Рита планировала, что Инга в конце концов сойдётся с Герой Кашириным, проверенным лаборантом, с которым те семь лет не то встречались, не то приятельствовали, не то просто ходили в кино по субботам. Зав. лабораторией Лариса Николаевна рассчитывала уйти на пенсию через два года и оставить отдел на Ингу, без мужа, без детей, с головой в работе. А мама Тамара Ивановна надеялась, что дочь всё-таки выйдет замуж, но за кого-нибудь путного, а не за приезжего техника на тринадцать лет моложе. Дело было так. В сентябре восемьдесят второго в лабораторию №7 оформился новый техник из Воронежа. Витя Орлов, двадцать семь лет, специализация, приборы, характер, лёгкий. Инга на него поначалу не обратила никакого внимания: мало ли молодых специалистов через отдел прошло. Один Федченко чего стоит, выписали из Свердловска в позапрошлом году, через восемь месяцев уволился по собственному желанию и уехал обра

Старые «Жигули» бордового цвета въехали в Козловку в конце сентября, когда Тоня уже заканчивала разносить лекарства. Машина остановилась у её ворот. Вышел незнакомый мужик, крупный, в брезентовой куртке, с деревянным ящиком инструментов, видно, самодельным, окрашенным в зелёный. — Это Антонина Морозова тут живёт? — Я и есть. — Аркадий Петрович, печник. Говорили, что печь смотреть. Тоня не ждала. Просила передать через Митрича с мопедом, через кого-то из Малого Ивановского, думала, такую даль не поедет никто. А он приехал. Стоял у ворот и смотрел на неё спокойно, без спешки, как будто это само собой разумелось. Деревня Козловка стояла на высоком берегу над рекой Тьмой. Восемнадцать домов, сосновый бор за оврагом, три километра грунтовки до шоссе. Колхоз «Заря» распался в девяносто втором, поля за рекой уже зарастали мелколесьем. Молодёжь ушла кто в Кашин, кто дальше. Остались самые упрямые. Баба Глаша, восьмидесяти восьми лет, жила через три дома. Баба Клава, восьмидесяти двух, напроти

Скатерть нашлась на антресоли, в старой клетчатой сумке. Мария потянула за ручку, и сразу почувствовала под пальцами льняную плотность, тяжесть хорошей работы. Развернула прямо в коридоре. Белая, с ручной вышивкой по краю, мелкие цветы, ровные петли. Нюра дала её в девяностом, на день рождения Марии. Это был сентябрь. Пахло яблоками и ранним холодом, и самовар уже дымил у Нюры на крыльце. Мария постояла, держа скатерть в руках. Тридцать семь лет. Хватит антресоли, пусть лежит на столе. Дачу в деревне Никулино под Серпуховом они снимали три лета подряд. Первый раз поехали в восемьдесят восьмом, Коля наконец разменял «шестёрку» на машину посвежее, и езда на электричке с Павелецкого перестала быть единственным вариантом. Сняли маленький дом на краю деревни, с огородом и покосившейся баней. Огород, конечно, был в плачевном виде. Но к этому Мария как раз была готова, семена покупала заранее, ещё в апреле, на Тимирязевском рынке. Соседи, Анна Кузьминична и Фёдор Семёнович, жили через плетен

Зять постучал в ворота поздно, уже в сумерках, когда Евгения Васильевна растапливала печь. Декабрь 1983-го выдался морозным, снегу намело по колено, и она слышала, как скрипит калитка ещё с крыльца. — Теряемся, теряемся, — сказала она самой себе и пошла открывать. На пороге стоял зять Слава, весь в снегу, с Ванькой на руках. Мальчик был укутан в бабушкин клетчатый платок, нос красный, глаза блестят. — Температура вторые сутки, — сказал Слава, не входя. — Мы бы в больницу, но Тоня сейчас не может, сами понимаете. Вы уж возьмите его, Евгения Васильевна. Тоня, дочь Евгении, три недели назад родила. Девочку. В доме грудной ребёнок, пелёнки, бессонные ночи. Везти туда гриппующего Ваньку, дело немыслимое. — Давайте, — сказала Евгения Васильевна просто. Слава передал ей внука, сунул котомку с вещами и уехал на последней электричке. Ванька посмотрел на бабушку и засопел в воротник. Евгения Васильевна двадцать лет проработала медсестрой в районной больнице. Пять лет как на пенсии, но руки всё

Сергей свернул с Ярославского шоссе на грунтовку и сразу увидел девушку у обочины. Стояла с клетчатой сумкой через плечо, руку подняла. Июль, жара, пыль за каждой машиной. Первая мысль была, проехать мимо. Не из жёсткости, просто обычно так и делал. Но тормознул. Сам потом не мог объяснить, почему. — До Кленово, подкинете? — спросила она, нагнувшись к окну. — Садись. Сумку на колени, дверь хлопнула. Едем. До Кленово отсюда минут двенадцать по грунтовке. Жигули подпрыгивали на ямах, девушка придерживала сумку, смотрела в окно. Молчать с незнакомым человеком в машине Сергей умел. Не напрягало. — Откуда едешь? — спросил он просто так, на повороте. — Из Коломны. Сессию сдала в медтехникуме. Домой теперь. — Она чуть повернулась к нему, убрала чёлку в сторону. — Спасибо, что остановились. Автобус не скоро. — Ничего. — Сергей кивнул и посмотрел на неё снова — уже намеренно. На левой щеке была родинка. Небольшая, тёмная, чуть выше скулы. Точно такая же, как у него. На том же месте. Он отвёл г

Коробка стояла на антресоли лет двадцать. Елизавета Николаевна добралась до неё в апреле, решила разобрать наконец, что там, за старыми газетами. Вытащила папку с квитанциями, пачку фотографий, несколько конвертов. А под ними нашла маленькую белую открытку без марки. Просто прямоугольник плотной бумаги, немного пожелтевший по краям. Она развернула её. Там было десять слов, написанных его рукой: «Я тебя люблю. Прости, что не умею говорить». Елизавета Николаевна долго стояла у окна. За стеклом шумел двор, уже другой, незнакомый. Геннадия не было двенадцать лет. Они познакомились в семьдесят третьем. Елизавета приехала в Ленинград из Пскова поступать в педагогический, поступила и сразу попала в очередь на место в общежитии. Пока ждала, снимала угол в коммуналке на Васильевском острове, у тёти Клавы с четвёртого этажа. Геннадий жил в той же коммуналке, с рождения. Комната его матери, восемь метров, была через стенку от общей кухни. Он работал на заводе «Электросила» и возвращался в полови

Яна остановилась у входа в старый корпус политеха в конце апреля. Охранник в стеклянной будке поднял голову, она улыбнулась, он опустил. Из глубины здания тянуло знакомым: линолеум, щи из столовой на первом этаже, что-то кисловатое от старой краски. Миша позвонил три дня назад и назначил встречу здесь. Она не удивилась. Двадцать три года назад они познакомились в этой же столовой. Шёл семьдесят второй год, третий курс. Миша угостил её компотом из гранёного стакана, не потому что был щедрым, а потому что случайно взял лишний. Сказал: «Ты будешь моей женой». Яна засмеялась. Через год действительно стала. На свадьбе играл баян, гости пили болгарское. Расписались в ЗАГСе на Молодогвардейской, потом к его родителям, хрущёвка на Победе, тёща встретила с пирогами. Квартиру им дали по распределению: двушка на Кирова, пятый этаж без лифта. Потом, уже в восьмидесятых, переехали в трёшку, кооперативную, Миша два года копил. Двадцать лет пролетело. Родились дочки, сначала Тамара, через два года Л