Театр одной актрисы

Штатив стоит в углу кухни уже три недели. Я его туда поставила — и забыла. Или сделала вид, что забыла. Бульон булькает. Курица целая, с хребтом и крыльями, как я и люблю — так насыщеннее. Я смотрю на штатив и начинаю считать. Пять лет — это много или мало? Смотря что считать. Валентина Петровна приходила с улыбкой. Тогда я ещё не научилась читать эту улыбку — ту, которая немного правее обычной. Чуть приподнятый левый уголок. — Оленька, можно один маленький совет? Только не обижайся. Я не обижалась. Я была невесткой первый год, и у меня хватало оптимизма на двоих. — Ты лук до конца не обжарила. Дима с детства не любит, когда лук чувствуется. Он просто никогда тебе не скажет — он деликатный мальчик. Я кивнула. Помешала лук. Сделала вид, что записываю в уме. Потом было магазинное тесто. Потом — соль «в начале». Каждый раз — «только маленький совет». Каждый раз — «не обижайся». Я не обижалась. Или обижалась, но не говорила. Или говорила Диме вечером, тихо, когда он уже засыпал. Маска забо

Он налил себе чай и сел туда, куда всегда садился на этих обедах, — на угловой стул, спиной к окну, лицом к буфету. Место, с которого ничего не нужно делать. Можно просто сидеть. — Ты похудела, — сказала Валентина Петровна, обращаясь к дочери так, будто Антона в комнате не было. — Он тебя не кормит? — Мам, я сама готовлю. — Вот именно. Антон взял ложку. Борщ был горячий, наваристый, с таким количеством сметаны, что она уже не таяла, а лежала островком. Валентина Петровна умела готовить. Это было единственное, в чём он никогда не сомневался. — Передай сахар, Антоша. Он передал. — Как на работе? — Нормально. — Хорошо. — Она поставила перед ним вазочку с вареньем, которое он никогда не ел. — Я вот хотела попросить. Давно думаю. Сделайте мне запасные ключи. На всякий случай. Антон поднял взгляд. Света в этот момент смотрела в свою тарелку. — На какой случай? — спросил он. — Ну мало ли. Трубу прорвёт, вы оба на работе. Или Света заболеет — мне надо будет приехать. Я же не чужая. Она говорил

Я встала в 6:15. Он ещё спал. Включила кофемашину. Достала его чашку — большую, с отколотым краем, которую он почему-то любил. Свою не доставала. Некогда было. Рубашка висела на спинке стула — я погладила её ещё с вечера. Проверила холодильник: сыр, который он ест на завтрак, хлеб, который он покупал только один сорт. Всё было. Я стояла у окна, пока варился кофе, и смотрела на двор. Осень — асфальт был мокрый, листья опали, тоскливая погодка. Кофе закапал в чашку. Я налила. Он вышел на кухню в 6.30. В телефоне. Сел, не поздоровавшись — это было не грубость, просто привычка, я давно перестала замечать. — Кофе не горячий. Я оглянулась. Он смотрел в экран. — Я только что налила. — Значит, налила неправильно. Он поставил чашку. Встал. Взял со стула рубашку. Я поставила чашку в микроволновку. Тридцать секунд. Достала. Поставила перед его местом — он уже ушёл в ванную. Я не злилась. Я не думала: что-то не так. Я просто нагрела кофе заново, потому что он не горячий. Потом долго не могла вспом

Блокнот лежал в ящике стола, и я его туда не прятала. Просто убрала с глаз долой — чтобы не смотреть лишний раз. В нём были столбцы цифр. Даты, суммы, пометки — «до двадцать пятого», «вернёт в среду», «как только придёт аванс». Два года. Я начала вести его не из жадности. Просто однажды поняла, что если не записывать — начну путаться в датах и суммах, злиться из-за цифр, которых не помню точно, и злиться из-за этого вдвойне. Двенадцатое число каждого месяца я уже не ждала — просто знала: позвонит. Так же, как знала, что за окном рассветёт, что на работе в пятницу будет летучка, что кофе по утрам надо варить с запасом — первую чашку я всегда выпиваю, пока он ещё горячий, и сразу наливаю вторую. *** Лена позвонила двенадцатого. В тот раз я как раз стояла у плиты. Турка начинала подниматься, и я успела снять её ровно за секунду до того, как телефон завибрировал на столе. — Алло. — Привет, — сказала Лена. Я уже по первому слову слышала, зачем она звонит. Не по тому, что она говорила иначе

Серёга приехал в субботу в половину двенадцатого — как всегда, без звонка и с шестью банками пива в пакете. Виктор уже разжигал мангал, Лена читала на веранде, и всё шло к тому, что день получится нормальным. Шашлык мариновался с ночи. Погода держалась. Даже кот Фауст, обычно исчезавший при виде Серёги, на этот раз остался во дворе и лежал на солнце с видом существа, у которого нет никаких претензий к жизни. Серёга открыл банку, сел на раскладной стул, который тут же угрожающе скрипнул, и минут двадцать они с Виктором говорили ни о чём: о футболе, о том, что бензин снова подорожал, о соседе с третьего этажа в серёгином доме, который завёл собаку и не выгуливает. Потом замолчали — в хорошем смысле, как молчат люди, которым не надо заполнять паузу. Серёга допил первую банку. Открыл вторую. Огляделся по двору без всякой цели и лениво кивнул в сторону забора. — Слушай, а он у тебя не кривой? Виктор обернулся. Посмотрел на забор — деревянный, штакетник, поставленный лет восемь назад предыд

Начало 👇 Вторая часть 👇 Жакет я так и не распаковала. Он стоял в пакете у шкафа — тёмно-синий, шерстяной, с пуговицей чуть стёртой по краю. Три недели. Я каждый раз проходила мимо и не трогала. Не выбрасывала. Не вешала. Просто — мимо. ________________________________ Через три недели у Валентины Павловны был день рождения. Платок мы нашли на второй день поисков. Алина предложила встретиться в субботу — она знала несколько мест в центре, я согласилась. Пошли после полудня. Первый магазин — не то. Второй — лучше, но цвет не подходил. В третьем Алина сняла с витрины бордовый шёлковый платок и расправила его на вытянутых руках — ткань потянулась в стороны, тяжёлая, живая. — Вот, — сказала она. Я посмотрела. — Красивый. И не золотой. Алина чуть улыбнулась. Не широко. — Именно. Мы стояли у прилавка плечом к плечу — она держала платок, я смотрела на него. Пахло тканью и чуть — чужими духами, которые витали в магазине. Продавец не подходил. Хорошо. — Ей пойдёт, — сказала я. — С кардиганом.

Начало тут 👇 — Она тебя называет Танечкой, — сказала она наконец. Не поворачивалась. Голос — тихий, ровный. Просто факт. Я посмотрела на неё. — Меня — «моя девочка». — Алина сделала маленький глоток. — Я поначалу думала, это хорошо. За окном кто-то выключил фары. Двор стал темнее. __________________ Пауза длилась недолго. Алина не торопилась — она говорила так, как пробуют лёд ногой. Осторожно. Ставя носок, перенося чуть-чуть веса, слушая. — Серьги сегодня, — сказала она. — Мы не должны были идти на юбилей сегодня, так как попались очень выгодные путевки на отпуск и мы хотели съездить, а поздравить чуть позже. Но под напором мамы Дима сдался и мы отказались от поездки. Я молчала. — Я тогда промолчала. Ладно думаю, съездим еще, юбилей все таки. — Алина поставила стакан на край раковины. — А потом появились серьги. Я смотрела на неё. — Браслет — помнишь, на прошлый Новый год? — Она чуть повернулась. — Перед этим она попросила у нас пожить. Две недели, пока меняли трубы. Мы согласились.

Я взяла блузку с плечиков и снова повесила обратно. Серая, льняная, хорошая блузка. Валентина Павловна подарила на день рождения — в прошлом году, с улыбкой, в красивом пакете. Широковата в плечах. Сантиметра на три, может на четыре. Не критично. Просто — не моя. Я повесила её обратно и достала свою. — Таня, ну ты скоро? — Сергей уже стоял в коридоре с ключами. — Мама ждёт, у неё пирог. — Иду. Он не видел ни блузки, ни паузы. Он вообще редко видит паузы. ________________________________ По дороге я смотрела в окно. Деревья уже почти без листьев — октябрь. Сергей говорил что-то про пробки на Садовом, я кивала. Я думала о подарках. Не специально. Просто они всплывают сами, когда едешь на семейный обед и знаешь, что Алина там тоже будет. ______________________________________ Первый Новый год мы встречали у Валентины Павловны — все вместе, как и полагается по негласному расписанию. Квартира пахла мандаринами и жареным, тётя Люда - лучшая подруга Валентины Павловны - уже сидела с бокалом,