Истории из жизни

«Я НАУЧИЛА ЧИТАТЬ ДВЕСТИ СОРОК ЧЕЛОВЕК. А ОДНОМУ СЛОМАЛА ЖИЗНЬ ЗА ОДНУ ПЕРЕМЕНУ»

Эту историю я не хотела писать никогда. Я держала её в себе сорок пять лет и собиралась унести с собой. А теперь понимаю, что унести не имею права.
В ней нет чужой вины. Вся вина моя.
Мне было двадцать три года, и я работала третий год.
Третий класс, двадцать четыре человека. Осень.
Мы собирали деньги на автобус — везти детей в город, в музей. По рублю с человека, и это были тогда настоящие деньги, не мелочь.
Я собрала двадцать четыре рубля и положила их в стол, в верхний ящик, где у меня лежали тетради.
После большой перемены денег стало двадцать один.
Трёх рублей не было.
Я до сих пор помню, как у меня

«ПОЧЕМУ ОНА ОТДАЛА ДОЧЬ СЕСТРЕ И НЕ ЗАБИРАЛА ЕЁ ДЕСЯТЬ ЛЕТ»

Марию Трофимовну в нашем селе жалели, но за глаза осуждали.
Жалели — потому что старая, восемьдесят два года, живёт одна, ноги больные. Осуждали — потому что дочь.
Дочь у неё одна, Валентина. Ей пятьдесят восемь, живёт в области, работает в поликлинике регистратором.
Приезжает Валентина раз в год. В августе, на три дня, привозит продукты и лекарства, делает, что нужно по дому, и уезжает.
Ни разу за много лет она не осталась дольше. Ни разу не приехала просто так, без дела.
И разговаривают они с матерью — я это видела своими глазами не раз — как соседи. Вежливо, ровно, ни о чём.
В селе говорили: вот, вырастила дочь, а та ей ста

«ОНА СВЯЗАЛА ДЕВЯНОСТО ЧЕТЫРЕ ПАРЫ НОСКОВ, ЧТОБЫ ОДИН РАЗ УВИДЕТЬ МОРЕ»

Раиса Ивановна прожила семьдесят восемь лет и ни разу не выезжала дальше областного центра.
Это не оборот речи. Это буквально так.
Дальше области она была один раз в жизни — в семьдесят третьем году ездила в соседнюю область на свадьбу двоюродной сестры. Триста километров.
Больше никуда.
Не потому, что не пускали или не было возможности. Просто так сложилось: работа на ферме без отпусков, потом дети, потом внуки, потом больной муж, потом привычка.
Мужа, Виктора Даниловича, она схоронила девять лет назад.
Море Раиса Ивановна видела в кино, на календарях и на фотографиях, которые привозили соседи.
Один календарь вис

«ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ ОНА НЕ УСЛЫШАЛА ОТ НЕЁ НИ ОДНОГО ДОБРОГО СЛОВА. А ВСЁ СЕЛО СЛЫШАЛО»

Эту историю я пишу с разрешения Галины. Я спросила её прямо, можно ли. Она подумала два дня и сказала: пиши, пусть хоть кому-то пригодится.
Антонину Викторовну я знала с тех пор, как пришла работать в школу. Почти полвека.
Женщина она была сухая. Не злая — именно сухая, как бывает сухим хлеб: не испорченный, а просто твёрдый.
Хвалить она не умела вовсе. Ни детей, ни внуков, ни соседей.
Скажешь ей: Антонина Викторовна, какие у вас георгины в этом году. А она ответит: да что там георгины, вон сорняк лезет.
Так было всегда, сколько я её помню.
Сын у неё один, Олег. Ему пятьдесят семь, работает в райцентре

«ЗА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ОН НЕ ОТВЕТИЛ СЫНУ НИ НА ОДНО ПИСЬМО. ПРИЧИНУ ЗНАЛА ТОЛЬКО НЮРКА»

Михаилу Романовичу восемьдесят шесть лет.
Живёт он на дальнем конце, за прудом, в доме, который сам ставил в шестьдесят четвёртом году.
Всю жизнь работал на тракторе. Сорок три года, до самой пенсии, и ещё лет пять после — подрабатывал, пока здоровье позволяло.
Человек он молчаливый. Не угрюмый, а именно молчаливый: поздоровается, кивнёт, про погоду скажет — и всё.
В гости не ходит. К себе не зовёт. На собрания в сельсовет не является.
Жену свою, Нину, похоронил восемнадцать лет назад.
Сын у него один. Юрий, ему пятьдесят восемь, живёт в городе, работает на железной дороге.
Уехал он отсюда в двадцать лет

«ПО СУББОТАМ В ЕГО САРАЕ ПЯТЕРО МАЛЬЧИШЕК И ОДНО ПРАВИЛО»

Иван Демьянович проработал столяром сорок два года.
Делал в колхозе рамы, двери, ульи, гробы — всё, что из дерева, делал он.
Сейчас ему семьдесят три. На пенсии двенадцать лет.
Инструмент он не продал и не роздал. Стоит в сарае, на своих местах, смазанный: рубанки, стамески, ножовки, верстак, который он сам собрал в семьдесят девятом году.
Первые годы после пенсии он в сарай заходил часто. Потом реже. Последние года три — почти не заходил, разве что за лопатой.
Руки просили работы, а работы не было. Своё всё давно сделано, соседям ничего не нужно — сейчас проще купить готовое.
Про школу здесь нужно сказать отдельно, потому что б

«НАД НИМ СМЕЯЛОСЬ ВСЁ СЕЛО. ТЕПЕРЬ ЗА НИМ ПО УТРАМ ИДЁТ ДЕВЯТЬ ЧЕЛОВЕК»

Николаю Панкратовичу семьдесят два года.
Всю жизнь он проработал на ферме, потом слесарем в мастерской, и человек он был крепкий — из тех, про кого говорят «здоровый как бык».
Здоровьем своим он никогда не занимался и, более того, считал это занятие несерьёзным.
К врачам не ходил принципиально. Давление не мерил. На все уговоры отвечал, что помирать всё равно когда-нибудь придётся.
Два года назад его увезли на скорой.
Обширный инфаркт. Успели.
Пролежал он в области три недели, потом ещё месяц дома почти без движения.
Выписывая, врач сказал ему то, что говорят в таких случаях всем.
Сказал: будете лежать — умрёте.

«ОНА СПРАШИВАЕТ У НЕГО: "А ВЫ КТО?" ОН ОТВЕЧАЕТ: "СОСЕД". ТАК ЛЕГЧЕ»

Владимиру Сергеевичу восемьдесят один год. Лидии Анатольевне семьдесят девять.
Женаты они пятьдесят семь лет.
Познакомились в клубе, на танцах, в шестьдесят восьмом году. Он тогда только пришёл из армии, она работала на ферме.
Расписались через четыре месяца. Вырастили сына и дочь, оба в городе, оба приезжают.
Всю жизнь они были из тех пар, про которые в селе говорят «не разлей вода». Ходили вдвоём, работали вдвоём, спорили вдвоём — громко, при людях, а потом вместе шли домой.
Пять лет назад Лидия Анатольевна стала забывать.
Сначала мелочи: куда положила очки, выключила ли утюг, что покупала в магазине вчера.
Это ник

«В СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ ГОДА ОНА НАПИСАЛА ПЕРВОЕ В ЖИЗНИ ЗАЯВЛЕНИЕ. ПОТОМ ЕЩЁ ТРИДЦАТЬ ОДНО»

Мария Петровна проработала дояркой тридцать восемь лет.
Пришла на ферму в двадцать, ушла в пятьдесят восемь, когда ферму закрыли. Сейчас ей семьдесят четыре.
Человек она всю жизнь была тихий до незаметности.
На собраниях сидела в заднем ряду и не выступала ни разу. В спорах не участвовала. Когда её обсчитывали в магазине — а обсчитывали, бывало, — молчала и уходила.
Заявлений она за свою жизнь не писала вообще. Ни одного. Всё, что требовалось подписать, ей оформляли на ферме, в конторе.
Старостой её выбрали два года назад, и выбрали, прямо скажем, не от хорошей жизни.
Прежний староста уехал к дочер

«ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЛЕТ ОНА СТАВИЛА НА СТОЛ ЕГО ТАРЕЛКУ. ОН ПРИЕХАЛ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ПОСЛЕ ПОХОРОН»

Галину Фёдоровну я знала всю жизнь. Она была старше меня на шестнадцать лет.
Умерла она в феврале этого года. Восемьдесят четыре года.
Сын у неё был один. Сергей.
Он уехал в девяносто восьмом. Ему было двадцать семь лет.
Уезжал не насовсем — на заработки, на стройку, куда тогда ездили все наши мужики. Обещал вернуться к осени.
Первые полгода звонил. Потом стал звонить реже. Потом позвонил один раз в марте девяносто девятого и сказал, что у него всё нормально.
Это был последний раз.
Дальше была тишина. Двадцать семь лет тишины.
Галина Фёдоровна его искала. Искала по-настоящему, а не для

«ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СЕЛО СЧИТАЛО, ЧТО ОНА СДАЛА СВЕКРОВЬ В ИНТЕРНАТ. МУЖ СЧИТАЛ ТАК ЖЕ»

Ирину у нас не любили четырнадцать лет.
Не травили, не оскорбляли — у нас так не делают. Просто не любили: здоровались суше, чем с другими, в разговор не звали, за глаза называли известно как.
Причина была одна, и все её знали.
Она сдала свекровь в интернат.
Ирине сейчас пятьдесят восемь. Муж её, Дмитрий, на три года старше, всю жизнь проработал вахтовым методом — месяц там, месяц дома.
Свекровь, Мария Кирилловна, жива до сих пор. Ей девяносто два года.
Четырнадцать лет она в областном доме-интернате для престарелых.
А началось всё в двенадцатом году.
Мария Кирилловна упала во дворе и сломала шейку

«ДВА ГОДА ОНА ГОВОРИЛА, ЧТО У НЕЁ БОЛИТ. ДВА ГОДА ЕЙ ОТВЕЧАЛИ: МАМ, ТЕБЕ КАЖЕТСЯ»

Нину Осиповну в селе звали, уж простите, ипохондриком.
Не в лицо, конечно. Но звали.
Ей было семьдесят девять, и всю свою жизнь она болела.
Точнее, всю жизнь она говорила, что болеет, а это, как вы понимаете, не одно и то же.
То сердце прихватит. То давление. То голова, то ноги, то в боку колет.
Она вызывала скорую. За последние лет пятнадцать — раз двадцать пять, я думаю, не меньше.
Была история, которую у нас потом долго вспоминали: вызвала ночью, бригада приехала из района, сорок минут по темноте, а оказалось, что она наелась на ночь солёных огурцов с молоком.
Фельдшер тогда ей высказал всё, что думал

«ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ ОНА ОТКАЗЫВАЛАСЬ ОТ ВСЕХ ПРИГЛАШЕНИЙ. СЕЛО РЕШИЛО, ЧТО ОНА ГОРДАЯ»

Лидию Архиповну у нас считали гордячкой.
Ей семьдесят два года, живёт одна на краю улицы, в маленьком доме на два окна.
Здоровается со всеми, никому слова плохого не сказала, в чужие дела не лезет.
И при этом — никуда не ходит.
Совсем никуда. Ни на юбилеи, ни на свадьбы, ни на проводы, ни на поминки.
Пятнадцать лет.
Её приглашали. Первые годы приглашали много — она человек в селе свой, выросла здесь, полжизни проработала в местном хозяйстве на разных работах.
Она отказывалась. Всегда вежливо, всегда с благодарностью и всегда с одной и той же формулировкой: спасибо, не смогу.
Причину не называла ни разу

«БЕЗ НЕГО В СЕЛЕ НЕ БЫЛО БЫ НИ ОДНОЙ КОРОВЫ. ЕМУ СЕМЬДЕСЯТ ОДИН, И ЗАМЕНИТЬ ЕГО НЕКЕМ»

Стадо в селе одно, и в нём четырнадцать коров.
Пасёт их Виктор Степанович, семидесяти одного года, сорок первый сезон подряд. Начинал он в тридцать, когда стадо было сто двадцать голов и пастухов было трое.
Теперь четырнадцать, и он один.
Работает он так. Выгон в половине шестого утра, сбор у крайнего дома, возвращение в восемь вечера.
Без выходных, с первого мая по пятнадцатое октября. Сто шестьдесят восемь дней подряд.
Платят ему сами хозяйки, вскладчину — по семьсот рублей с коровы в месяц. Выходит около десяти тысяч на всех.
Плюс кормят по очереди: чей день, та и несёт обед в поле.
Про коров он

«ЧАТ СЕЛА СОЗДАЛ ШКОЛЬНИК. ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ ТУДА БОЯЛИСЬ ЗАГЛЯДЫВАТЬ ВЗРОСЛЫЕ ЛЮДИ»

Идея была хорошая, и придумал её Никитка.
Он учится в шестом классе в райцентре, ездит туда автобусом и в технике разбирается лучше всех на улице.
Началось с того, что в феврале отключили свет, и полдня никто не знал, надолго ли это и куда звонить.
Одни спрашивали у других, другие бегали к третьим, а телефон аварийной службы в итоге нашёлся у Нюрки в магазине, записанный на обороте накладной.
Никитка тогда сказал матери: надо чат сделать, и все всё будут знать сразу.
Мать отмахнулась и сказала, чтоб уроки делал. Он сделал и то и другое.
Назвал просто — по имени села, добавил туда мать, соседей, Нюрку и старо

ОНА ВПЕРВЫЕ СКАЗАЛА НЕТ

Надя всю жизнь говорила да.
Да, я помогу. Да, я останусь. Да, я сделаю. Да, мне не трудно. Да, конечно, не беспокойся.
Она говорила это автоматически — раньше чем успевала подумать. Слово «нет» где-то застряло в горле лет в семь, когда мама сказала: не выдумывай, надо помочь, ты же видишь — людям нужно. И Надя увидела. И помогла. И больше не выдумывала.
Ей было сорок три года, когда она впервые сказала нет.
Я узнала об этом случайно — она сама рассказала, вечером, на лавочке у моего забора. Пришла как будто просто так, села, помолчала. А потом говорит:
— Вера Павловна, я сегодня отказала Светке.
Я не сразу поняла о чём речь. Светка — это подруга её, давняя, со ш

ОНА НЕ СРАЗУ УЗНАЛА СЫНА

Антон приехал в пятницу, под вечер.
Позвонил с дороги — мама, я сегодня буду. Коротко, без подробностей. Валентина Сергеевна положила трубку и пошла ставить тесто на пироги — руки сами нашли себе дело, пока голова ещё не успела ничего почувствовать.
Она ждала его три года.
Три года — это много. Это тысяча дней, в которые ты просыпаешься и первая мысль — как он там. Это письма, которые он почти не писал. Звонки — редкие, короткие, всегда с шумом на фоне. Это фотография на холодильнике, которую она протирала каждую неделю тряпочкой — аккуратно, как что-то хрупкое.
На фотографии Антон смеётся. Ему там двадцать два. Зубы белые, глаза щурятся от солнца, рука поднята —