Рассказы l Автор Анна

Перед отъездом Лидия Марковна долго гладила фикус по листьям, как кота. Потом протянула мне ключи и тетрадный листок, исписанный круглым учительским почерком. – Поливать по средам и субботам, голубушка. Разговаривать не обязательно, но Беня любит. Лидия Марковна сорок лет вела в школе музыку, и почерк у неё остался учительский: даже фикусу инструкция по пунктам. Беня – это фикус. Ему лет больше, чем моему браку: Гриша подарил его Лидии Марковне на серебряную свадьбу. Гриши двадцать лет как нет, а Беня вот, растёт себе, упирается макушкой в карниз. – Вы надолго? – Недели на три, к сестре, в Кисловодск. Связь там не ловит, так что не теряйте. – Она поправила лист, который и так смотрел куда надо. – Просить-то особо некого, голубушка. Вы у меня, считай, самые родные. Через стенку. Сестра в Кисловодске у неё правда есть, я видела её однажды, на юбилее. Больше к Лидии Марковне никто не ездил. Детей у них с Гришей не случилось. В листке было про полную лейку, про «от окна не двигать» и про т

Прицеп я взял у Лёхи в пятницу вечером. Тёща просила перевезти пару коробочек с дачи, и я, человек предусмотрительный, прикинул: что такое «пара коробочек» в исполнении Тамары Павловны, наука пока не выяснила. Лучше с запасом. – Может, сразу «Газель»? – Лёха выкатывал прицеп из гаража. Он на своей «Газели» по выходным подрабатывает, тарифы у него человеческие. – Зачем мне «Газель»? Там пара коробочек. Делов на час. – Ну смотри. Не вопрос. В субботу я встал раньше будильника и был доволен собой. Кофе выпил, прицеп зацепил, ремни взял, тележку взял. Оксана, которой к десяти на работу, сонно сказала, что я лучший зять на свете, и попросила маму не обижать. Я пообещал. Я вообще отходчивый человек, у нас с Тамарой Павловной вооружённый нейтралитет: она считает, что Оксана могла найти и поинтереснее, я считаю, что промолчать дешевле. До дачи семьдесят километров. Ехал и прикидывал: туда час, погрузка минут двадцать, обратно час. К обеду дома, вечером футбол. Люблю, когда всё посчитано. Калит

– Мам, знакомься, это Кристина, – Максим пропустил девушку вперёд и сиял так, что Галине стало тепло и тревожно одновременно. Кристина вошла, сняла сапожки, обвела прихожую быстрым цепким взглядом и улыбнулась: – Какая у вас квартира, Галина Петровна! Потолки – три метра, наверное? И паркет настоящий, сейчас такого не делают. Про пирог, который пах на всю лестничную клетку, гостья вспомнила позже. Сначала были потолки, паркет и вопрос, заданный лёгким светским тоном: – Вы что же, одна в трёх комнатах живёте? Галина ответила, что одна, и пригласила к столу. Весь вечер она улыбалась, подкладывала салат и расспрашивала гостью про работу, а внутри уже сложилась одна короткая мысль, ясная, как строка в ведомости: так смотрят не на дом – на товар. Двадцать восемь лет она проработала экономистом и привыкла не верить словам, а сверять цифры. Муж умер шесть лет назад, Максим жил отдельно, снимал однушку за тридцать пять тысяч, и она давно научилась справляться сама. От её матери осталась одноко

Игорь откинулся на спинке стула, положил вилку поперёк тарелки и оглядел стол – Лёшу, его жену Настю, Марину. – Я вот что решил, – сказал он тем голосом, каким объявлял всё от покупки телевизора до отмены отпуска. – С этого дня каждый платит за себя. Я устал тянуть всё один. Лёша хмыкнул и уткнулся в бокал. Настя посмотрела на Марину – быстро, с выражением человека, ставшего свидетелем чужого унижения. Марина потёрла безымянный палец левой руки. Кольцо сидело плотно, за эти годы она ни разу не сняла его, хотя иногда хотелось. – Хорошо, – сказала она. Игорь, видимо, ждал другого. Вопроса, спора, хотя бы растерянности. Но Марина взяла бокал с водой и сделала глоток. Ужин продолжился. *** Четыре года назад, когда Тимофею исполнился год, Марина впервые услышала фразу, которая потом стала припевом. – Ты хоть понимаешь, что я один работаю? – спросил Игорь, стоя в дверях кухни. – Один. А ты сидишь в телефоне. В телефоне были рабочие чаты. Марина тогда только вышла на удалёнку – бывшая руковод

ГЛАВА 1. ТИШИНА Первое, что она услышала – тишину. Не абсолютную. Больничную. Мерный писк кардиомонитора. Шорох простыни. Далёкий стук каталки в коридоре. Свет, резкий и белый, пробивался сквозь веки. Она не могла их открыть. Тело лежало как чужое, тяжёлое, залитое свинцом. Только пальцы правой руки дёрнулись, указательный и средний, коротким судорожным движением. (Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и происшествиями случайны.) Медсестра заметила. Через четырнадцать часов она открыла глаза. Через двое суток произнесла первое слово: – Пить. Голос был хриплый, чужой. Горло пересохшее. Кома длилась четырнадцать суток. Потом медленное, мучительное всплытие из темноты. Сначала слух. Потом тактильность. Потом мутные пятна вместо зрения. Потом контуры. Лица. Бейджик медсестры: «Валентина Н.» Потом мысли. Первая осознанная мысль была не «кто я». Первая мысль была: «Что-то не так.» *** Позже, через дни

Фары выхватили его из темноты, как в кино, только без музыки. Мужчина стоял на обочине трассы М3, прижав руки к бокам, и переминался с ноги на ногу. Рядом тёмный седан с поднятым капотом и аварийкой, которая едва мигала. Минус двадцать два. Десять вечера. До ближайшей заправки километров пятнадцать. Марина сбросила скорость. Её старенький Hyundai Solaris тряхнуло на колее, и она вцепилась в руль. – Господи, он же окоченеет, – сказала она вслух, хотя в салоне никого не было. Съехала на обочину чуть впереди него. Включила аварийку. Обернулась и он уже шёл к машине, быстро, почти бегом. *** Марине было тридцать четыре. За плечами восемь лет брака с Костей, сын-первоклассник Тимофей, ипотека на однушку в Калуге и работа экономистом в транспортной компании «ЛогиТранс». Зарплата сорок восемь тысяч. Ипотека двадцать три. Арифметика простая и безжалостная. Познакомились они на дне рождения общего знакомого, Марине тогда было двадцать шесть. Костя пришёл с другом – высокий, с мягкой улыбкой и

Девять лет я молчала. Не потому что слабая, потому что свекровь расстраивается, муж напрягается, дети всё слышат. Проще улыбнуться и переложить салат в тарелку. Но в это воскресенье я везла к свекрови торт, который пекла с шести утра, и почему-то твёрдо знала: если Жанна снова начнёт – я не промолчу. Торт стоял на заднем сиденье, упакованный в коробку из-под обуви. Нормальной коробки для торта у меня, конечно, не нашлось. Зато торт был идеальный: три коржа, крем на маскарпоне, сверху вишня. Я пекла его с шести утра, пока дети ещё спали, а муж храпел так, что стены вибрировали. Каждое воскресенье мы ездили к свекрови на ужин. Девять лет подряд. Я не считала, сколько это ужинов. И не хочу. – Верунь, ты торт закрепила? А то на повороте съедет, – Костя глянул в зеркало заднего вида. – Закрепила, – я придерживала коробку рукой, хотя могла бы и не придерживать. Просто хотелось чем-то занять руки. Сами по себе ужины неплохие. Галина Петровна готовит как бог, дети носятся по огромной квартире,

НАЧАЛО Ноябрь выдался неожиданно мягким, без привычного балтийского пронизывающего ветра. За окном просторной кухни квартиры на Крестовском острове золотились последние листья на тополях вдоль набережной, и утренний свет, рассеянный сквозь тонкие облака, ложился на деревянный стол тёплыми, медовыми прямоугольниками. (Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и происшествиями случайны.) На столе стояли три чашки. Большая керамическая с крепким чёрным чаем перед Павлом. Белая фарфоровая с латте перед Екатериной. И маленькая, ярко-оранжевая, с нарисованной пандой перед Софией, в которой дымилось какао. Девочка была худенькая, светловолосая, с мамиными серыми глазами и россыпью веснушек на носу. Она сидела на высоком табурете, болтая ногами в полосатых носках, и сосредоточенно рисовала цветными карандашами. На листе бумаги формата А4 был изображён заяц с непропорционально большими ушами, стоящий на зелён

– Мам, разводитесь уже. Мы устали. Кружка выскользнула из пальцев Марины и разлетелась о плитку. Кофе брызнул на белые носки, на ножку табуретки, на кусок плинтуса. Марина стояла и смотрела на осколки. Не на дочь. На осколки. Настя сидела за столом в пижаме с котами, ковыряла ложкой йогурт. Кирилл рядом уткнулся в телефон, но экран не листал. Замер. – Ты что говоришь, Настя?! – Марина подняла глаза. – То, что давно надо было кому-то сказать, – Настя пожала плечами. – Мы же не слепые, мам. Марина опустилась на корточки, стала собирать осколки. Руки дрожали не от слов дочери, а от того, что пятнадцатилетняя девочка произнесла вслух то, что сама Марина не решалась даже думать. Она выбросила осколки в ведро и ничего не ответила. Настя отодвинула йогурт и ушла к себе. *** Марине было тридцать восемь. Работала администратором в медицинском центре. Каждое утро электричка из Люберец до Курского вокзала, потом пешком через двор с вечными лужами. Возвращалась к семи, если повезёт. Готовила ужин,

Комбайн сломался в среду. Не просто сломался, а издал звук, похожий на предсмертный хрип бульдозера, выплюнул кусок морковки мне в лоб и замолчал навсегда. Я стояла над ним, как над покойником. Восемь лет верной службы. Пережил два переезда, рождение Дашки и Костины эксперименты с «домашним майонезом». И вот – всё. – Ладно, – сказала я ему. – Ты заслужил покой. Новый стоил двенадцать тысяч. Хороший пятнадцать. Я уже присмотрела, уже добавила в корзину, уже почти нажала «оплатить». Но зарплата через неделю, а на карте не густо. В четверг, ровно в два часа дня, раздался звонок в дверь. Я не ждала гостей. Костя на работе. Дашка в саду. Посуда в раковине. Я в старой футболке и с хвостом на макушке. Открыла. На пороге стояла Валентина Сергеевна. За ней, чуть смущённо улыбаясь, тётя Люба, её родная сестра. – Мариночка! – Свекровь вошла, не дожидаясь приглашения. – Мы тут мимо проезжали. Любочка из поликлиники, я от парикмахера. Дай, думаю, загляну – давно не была! Давно – это три дня. В воск