Пишу пока пишется

Майя никогда не жаловалась. Не потому, что была гордой или глупой - просто её жалобы имели привычку материализовываться. Однажды в детстве она сказала бабушке: «Как же душно», - и в комнате выросло трехметровое фикусовое дерево, проломившее крышу. С тех пор Майя научилась улыбаться. Улыбка у неё была фирменная - чуть прищуренные глаза, лёгкий изгиб губ, никаких морщин на лбу. Дежурная. Как у стюардесс из рекламы авиакомпании, которая терпит тебя уже полчаса, но всё ещё готова предложить арахис. Эту улыбку Майя надевала каждое утро вместе с удобными джинсами (надо признать, единственными, в которых какой-нибудь случайный приступ эмоций не прожёг дыру на коленке или не превратил ткань в липкую болотную тину). Она была магом. Вернее, человеком с врождённой чувствительностью такого уровня, что бабушка - старая ведьма, знавшая толк в формулировках - называла это «душевным замыканием». Эмоции Майи становились реальностью. Не все, не всегда, но достаточно часто, чтобы жизнь превратилась в м

Город Дальнегорск-13. Зимой здесь вмерзают в асфальт бездомные, летом - комары пьют кровь так, что вампиры из фильмов кажутся безобидными существами. Посреди этого рая на ржавых болтах стоял матиз. Выцветший, как могильный венок на девятый день. Заводской номер 3X-13. Владелец - дядя Петя, шестьдесят лет, три инфаркта, одна жена-покойница и вера в то, что «главное - карбюратор промыть». Когда-то

Три часа спустя Колян обнаружил, что не может встать. Нет, ноги работали. Руки - тоже. Даже шея поворачивалась, хотя и с характерным хрустом, напоминающим звук ломающегося сельдерея. Но внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, поселилась тяжесть - метафизическая. Она прижимала его к картонке, как штангист прижимает к скамье двухсоткилограммовый гриф. «Это сытость», - подумал Колян. -

Пролог. Я сижу на унитазе. Потому что это единственное место в квартире, где можно побыть одной. Дверь заперта на щеколду, которую Гоша пока не научился открывать. У меня есть четыре минуты, пока Соня не начнёт орать, что ей срочно нужен клей для поделки, а Гоша не попытается скормить кошке свой пластилин. Четыре минуты тишины. Это больше, чем я заслуживаю. Меня зовут Вера. Мне тридцать восемь. Я

Олег залил четвёртый ноутбук за год. MacBook Pro M4. Иван смотрел на пар над клавиатурой и молчал. Минуту. Две. Три. — Ты это, — сказал Олег. — Я заменю. Иван взял кружку. Полную, горячую. Посмотрел на лицо Олега — спокойное, даже скучающее. Человек залил технику на двести тысяч и скучает. — Уходи, — сказал Иван.

Утро началось обычно. Холодильник голосом Смоктуновского читал «Войну и мир». Том четвёртый, эпилог, Наташа Ростова рожает четвёртого. Холодильник делал это каждое утро, и я уже давно не обращал внимания. Единственное, что бесило — он всегда начинал с середины. — Наташа вышла замуж ранней весной 1813 года, — вещал он басовито, — и к 1820 году у неё было уже три дочери… — Переключи на что-нибудь

Я предупредила коллег ещё на этапе записи. — Девочки, завтра ко мне записалась клиентка. Держитесь. — А что такое? — Я ещё не знаю. Но я знаю, что будет тяжело.

Филица Семеновна ненавидела утро. Не просто не любила. Ненавидела так, как можно ненавидеть только того, кто будит тебя каждый день уже триста лет. Её рабочий день начинался в полночь. Она была совой. Не метафорой, а самой настоящей совой — в смысле, птицей. Но с высшим образованием по профилю «Фиксация реальности». Генрих Палыч любил утро.

Всё началось с того, что я умер в среду. Не в какой-то эпической битве, не от руки роковой красотки и даже не от несварения, достойного пера Рабле. Я умер из-за того, что ждал идеального момента, чтобы купить нормальный карниз. Я три года смотрел на криво висящую штору, думая: «Вот куплю идеальный перфоратор Bosch, выберу подходящие дюбели под цвет обоев, дождусь выходных, когда не будет идти