Между нами

Лазерная рулетка в руках незнакомого коренастого мужчины в сером двубортном костюме сухо пискнула, отмеряя расстояние от дубового книжного шкафа до эркерного окна гостиной. Дана, только что вышедшая из домашнего кабинета с квартальным отчётом в руках, остановилась посреди своей трёхкомнатной квартиры на Народном бульваре в Белгороде и недоумённо перевела взгляд с незнакомца на мужа. Парамон в новой клетчатой рубашке стоял у открытых дверей спальни, а рядом с ним, по-хозяйски прислонившись к косяку, улыбалась девица лет двадцати семи в кричащем лимонно-жёлтом платье. Из глубины спальни показалась свекровь Гликерия Протасовна, приехавшая утренним автобусом из Корочи в своём неизменном сиреневом жилете и тащившая по паркету два набитых дорожных чемодана самой Даны. — Парамон, что здесь происходит? — голос Даны прозвучал натянуто и звонко. — Кто этот человек с рулеткой и почему твоя мама выносит из спальни мои вещи? Мужчина в сером костюме аккуратно сложил прибор, спрятал его в кожаный дип

— Квартира отойдёт моей невесте, а твои миллионы уже у неё! — громко, с торжествующей издёвкой объявил Ермолай на всю столовую, обнимая за талию девицу в алом платье. — Так что не стой у порога, Милена, не порти людям аппетит! Собирай свои пробирки, бери чемодан и привыкай к съёмной койке! За длинным дубовым столом в просторной четырёхкомнатной квартире на проспекте Победы в Курске сидели ровно семь гостей. Во главе восседала свекровь Манефа Епифановна, приехавшая из Щигров; по правую руку ужинали родители девицы из Курчатова — Роберт Генрихович и Жанна; напротив расположились деверь Феофан с женой Динарой, а с краю над бужениной склонился приятель мужа — частный риелтор Измаил Борисович. Милена замерла в своём бирюзовом жакете, чувствуя, как от удара внутри всё похолодело. Она вернулась с молочного комбината на два часа раньше — внеплановый аудит ферментного цеха завершился досрочно, и она спешила домой к тишине. А вместо тишины обнаружила в собственной квартире разгар чужого помолвоч

На экране лабораторного хроматографа только выстроился ровный график чистоты полимерного состава, когда телефон Божены на рабочем столе настойчиво завибрировал. Звонил Протас Кузьмич Шелестов — начальник отдела финансового мониторинга крупного банка в центре Липецка и давний приятель её покойного отца по шахматному клубу. — Божена Евстигнеевна, здравствуй! — встревоженно заговорил в трубке мужской баритон. — Ты разве не на конференции в Новосибирске? Тут твой супруг Модест Парамонович двадцать минут назад явился к нам в центральный офис на Советской улице под руку с девицей в розовом платье и предъявил нотариальную доверенность от твоего имени. Божена сняла защитные очки и плотнее прижала трубку к уху, чувствуя, как внутри всё натянулось, словно струна: — Я прилетела утренним рейсом, Протас Кузьмич, секцию докладов закрыли на сутки раньше, а телефон я включила час назад на заводе. Какую операцию Модест проводит по моей доверенности? — Оформил обнуление твоего накопительного счёта и цел

Коробка из-под зимних сапог, спрятанная на верхней полке гардеробной за чехлами с пальто, весила подозрительно мало. Рената сняла крышку и замерла перед пустым картонным дном, где ещё в прошлые выходные лежали перетянутые банковской резинкой пачки пятитысячных купюр. Два миллиона восемьсот тысяч рублей, которые она копила семь лет, отказывая себе в отпусках на море и лишней чашке кофе у проходной рыбокомбината, исчезли. Вместо денег на дне коробки лежала квитанция из ювелирного салона в центре Астрахани на покупку золотого браслета с сапфирами за сто сорок тысяч рублей и распечатка бронирования квартиры-студии в новом жилом комплексе на улице Савушкина. В графе «покупатель» по договору долевого участия значилась вовсе не Костромина Рената Сафроновна и даже не её супруг Гурий Нифонтович. Там стояло незнакомое имя: Зарецкая Илона Станиславовна, двадцати девяти лет, уроженка города Нариманова. У Ренаты перехватило дыхание, а пальцы мгновенно стали ледяными, будто она опустила руки в октяб

Два туго набитых чёрных полиэтиленовых мешка для строительного мусора глухо шуршали на дубовом паркете посреди моей гостиной на проспекте Кулакова в Ставрополе, а из надорванного уголка верхнего пакета торчал рукав моего любимого кашемирового свитера. В воздухе вместо привычного запаха домашнего ужина густо висел тяжёлый, приторный аромат чужих сладких духов. Я остановилась на границе светлого холла, не снимая своего ярко-изумрудного шерстяного пальто после вечерней ревизии на зерновом элеваторе, и перевела взгляд с чёрных мешков на троих людей, расположившихся у окна. В моём велюровом кресле с сумочкой на коленях сидела незнакомая двадцатисемилетняя блондинка в алом платье. Рядом в жёлтой рубашке стоял сорокачетырёхлетний муж Мирослав, а у окна в сиреневой кофте возвышалась свекровь Домна Евсеевна из Изобильного. — Мирослав, почему мои вещи из гардеробной свалены в мусорные пакеты? — тихо, но так чётко, что блондинка в кресле вздрогнула, спросила я. — И кто эта девушка в нашей квартир

— Коляску продай, добавишь зятю на гараж! — безапелляционно скомандовала пятидесятичетырёхлетняя мачеха Зинаида, бесцеремонно катая туда-сюда по паркету новую изумрудно-зелёную люльку на белых колёсах. — Зачем вашему первенцу в Рыбинске такая барская карета за сорок пять тысяч, если моей Риммочке и её Игнату негде новую машину под крышей ставить?! Двадцатидевятилетняя Антонина, сидевшая на диване с папкой обменной карты из женской консультации, медленно опустила чашку с тёплым шиповником на блюдце. До родов оставалось меньше трёх недель, и эту удобную зимнюю коляску с утеплённым конвертом она выбирала два месяца, откладывая с каждой своей зарплаты инженера-проектировщика речных причалов. — Зинаида Карповна, эту коляску я купила на свои деньги для нашего сына, — спокойно ответила Антонина, глядя на мачеху в пёстрой блузке и фиолетовом жилете и сводную сестру Римму в золотистом пуховике. — А гараж для Игната пусть он сам и покупает, папа и так помог им закрыть кредит за свадьбу. — Ты мне

В четверг в десять часов утра я шла по залитой прохладным северным солнцем набережной Северной Двины в центральное отделение архангельского банка и прижимала к груди сумочку с шестьюстами пятьюдесятью тысячами рублей, предвкушая, какой грандиозный сюрприз устрою в субботу своему мужу Корнею на его сорокапятилетие. После удачной осенней поставки сортовых саженцев голубики и хвойников из моего тепличного хозяйства в Малых Корелах я решила одним платежом закрыть остаток нашей шестилетней ипотеки за трёхкомнатную квартиру и положить перед мужем за праздничным столом справку о полном погашении долга. Поднявшись на второй этаж в кабинет к своей школьной подруге и заместителю начальника кредитного отдела Марфе Игнатьевне, я с гордой улыбкой положила на её стол стопку купюр и распечатанный мужем график платежей. — Марфа, выручай по старой дружбе: хочу сегодня же досрочно гасить эти последние шестьсот пятьдесят тысяч рублей по нашему ипотечному договору, чтобы к субботнему юбилею Корнея с нашей

Если бы в пятницу в восемь часов утра на ремесленной ярмарке в карельском городе Сортавала мне не выделили угловую палатку напротив ряда мастеров по дереву, я бы так и продолжала каждый месяц безропотно переводить своей свекрови Изольде Макаровне по сорок пять тысяч рублей. Развешивая на деревянных плечиках привезённые из моего петрозаводского ателье льняные пальто с традиционной северной вышивкой, я случайно подняла взгляд на соседний павильон и выронила из рук коробку с брошами. В пяти шагах от меня с кузова новенького серебристого пикапа бодро сгружал тяжёлые сундуки из карельской берёзы высокий, плечистый, пышущий здоровьем семидесятидвухлетний старик в добротном изумрудно-зелёном суконном полушубке — мой родной свёкор Савелий Кузьмич! У меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил такой горячий, удушливый ком, что я вынуждена была опереться ладонью о прилавок. Но как же отец моего пятидесятилетнего мужа Юлиана может в одиночку ворочать дубовые сундуки на ветреной набережной Ладоги

В среду в десять часов утра, когда я в фартуке проверяла в барнаульском хранилище зреющие головки горного сыра с пажитником, мой телефон зазвонил с номера человека, от которого я меньше всего в жизни ожидала услышаь хотя бы слово. На экране высветилось имя шестидесятиоднолетней Нины Захаровны — моей суровой соседки по загородному участку в алтайском селе Манжерок, с которой мы не разговаривали и даже не здоровались уже три года. Ведь ещё три года назад мой сорокасемилетний муж Ермолай со слезами обиды убедил меня, будто эта бывшая начальница ревизионного управления из вредности пишет жалобы на нашу ремесленную сыроварню и специально перекопала дренажную канаву у нашего забора. — Таисия, можешь не любить меня дальше, но смотреть через плетень, как твой благоверный Ермолай со своей бийской мамашей Августой Никаноровной средь бела дня потрошат твоё детище, мне моя ревизорская совесть не позволяет! — без всяких предисловий отчеканила в трубку Нина Захаровна под глухой гул дизельного мотора

Если бы во вторник около полуночи над Амурским заливом во Владивостоке не разыгрался штормовой приморский ливень, я бы не спустилась босиком на первый этаж нашего дома на Седанке, чтобы плотнее прикрыть фрамугу в зимнем саду. Проходя мимо полуоткрытой двери котельной, откуда падала узкая полоска жёлтого света, я услышала приглушённый звон бокалов и довольный голос моего сорокатрёхлетнего мужа Лаврентия, который разговаривал со своей матерью Генриеттой Павловной из Уссурийска и старшей сестрой Стеллой, приехавшей вечером из Находки. Я машинально остановилась за широкой кадкой с монстерой, удивляясь, почему они в двенадцать часов ночи сидят в подсобке вокруг металлического дорожного кофра. — Ну что, мамуля, можешь поздравить нас со Стеллой: в четверг в три часа дня московский коллекционер Виктор Сергеевич выкупает у нас в салоне на Светланской все двенадцать предметов фарфора за девять миллионов шестьсот тысяч рублей! — торжествующе произнёс Лаврентий, поглаживая ладонью крышку серебрист