Между нами

— Прыгай, Клава. Ну? Ты же у нас смелая, по крышам бегаешь, — Антонина Саввишна стояла в проёме слухового окна, массивная, в своей неизменной пуховой шали, прижатой к груди короткими пальцами. — Прыгай, истeричкa. Всё равно тебе никто не поверит. Под подошвами моих рабочих ботинок хрустел мартовский наст. Крыша старой «сталинки» на улице Мира скатывалась вниз крутым, обледенелым углом. Пальцы в тонких нитриловых перчатках онемели. Я держалась за ржавое ограждение, которое качалось от каждого порыва ветра. В правой руке — моя верная телескопическая линейка, сейчас сложенная и бесполезная. — Антонина Саввишна, откройте люк, — мой голос сорвался на сип. — У меня ноги едут. Марк! Марк, ты там? За спиной свекрови мелькнула тень. Мой муж, Марк, показался в проёме на секунду. Лицо серое, глаза бегают по стропилам чердака. Он не смотрел на меня. Он смотрел на массивный замок, который мать только что защёлкнула с той стороны. — Мам, ну может хватит? Холодно же, — пробормотал он. — Цыц! — рявкну

— Выметайся, — Костя даже не повернул головы. — Иди пешком, корова. Раз такая умная и знаешь, как надо водить, вот и води ногами по асфальту. Дверь «Соляриса» хлопнула так, что внутри что-то лязгнуло. Машина сорвалась с места, обдав Эльвиру мелкой, липкой взвесью осенней грязи. Саранская объездная в девять вечера — место неуютное. Фонари горели через один, а редкие фуры проносились мимо, обдавая волной холодного воздуха. Эльвира стояла на обочине, прижимая ладонь к щеке. Щека не болела — Костя её не бил. Он просто вытолкнул её плечом, когда она в третий раз попросила сбросить скорость до разрешённых шестидесяти. «Тут камера, Кость. Нам штраф прилетит, парк выставит счёт», — сказала она. И вот — стоит. Она потянулась к карману, чтобы достать телефон, и пальцы наткнулись на пустоту. Сумка осталась на заднем сиденье. Там телефон, ключи от квартиры, кошелёк с карточками. В кармане куртки обнаружилась только RFID-метка на длинном жёлтом шнурке — её пропуск в святая святых регионального такс

Красная точка лазера дрожала на груди Дениса. Он стоял посреди моего помещения, засунув руки в карманы засаленных джинсов, и щурился от яркого утреннего солнца. — Света, ну чего ты целишься? Не застрелишь же, — он хохотнул, оголив желтоватые зубы. — Дистанцию меряю, Денис. Тут по паспорту сорок два квадрата, а из-за твоих коробок я и десяти не вижу. Я нажала кнопку на дальномере. Прибор противно пискнул. На дисплее высветилось: 2.15 м. До ближайшей горы картонных коробок с надписью «Контрактные моторы». Моё помещение, которое я брала в ипотеку пять лет назад, превратилось в склад ворованного или просто очень грязного железа. Пахло отработанным маслом и дешевым табаком. — Артём сказал, что пока пустует — можно, — Денис пнул ближайшую коробку. — Чего добру пропадать? Я тут на пару недель перекантуюсь, пока гараж не найду. — Артём здесь не хозяин, Денис. По документам собственник — я. И эти «пару недель» длятся уже второй месяц. Я вышла на улицу, захлопнув железную дверь. Сургут в апреле

Латунный отвес медленно раскачивался, кончик почти касался бетонной стяжки. Девятый этаж, новостройка, ветер в пустых проёмах свистел так, что закладывало уши. — Стриж, ну что там? Завалили стену? — Прораб заглянул в комнату, стряхивая бетонную пыль с плеча. Я посмотрела на отвес. Инструмент деда не врал, в отличие от лазерных уровней, которые сбивались на таком солнце. — Пять сантиметров на три метра, Петрович. Переделывайте. Это не стена, это парус. Телефон в кармане куртки завибрировал. Сосед снизу, Аркадий. Мы жили в старом «профессорском» доме в центре Томска, где все знали, кто когда варит кофе. — Лена, привет. Слушай, а вы квартиру продаёте? Тут у вас в подъезде делегация. Инга Борисовна двери открывает, каких-то людей в галстуках водит. Сказала, вы с Денисом к ней переезжаете. Я не ответила. Просто смотрела на отвес, который всё ещё качался. Пять сантиметров. Погрешность, которая превращает жильё в строительный брак. — Стриж? Ты тут? — Тут, Аркаш. Спасибо. До дома я летела со с

Красная точка лазера задрожала на бетонном блоке и погасла. Я протёрла окуляр дальномера краем футболки. Этого фундамента здесь быть не должно. По всем картам, по всем выпискам из ЕГРН, которые я сама же обновляла полгода назад, здесь начинался мой пай. Пять гектаров бывшей колхозной земли, заросшей колючим татарником. — Лариса Михайловна, ну что там? — сосед по участку, Степаныч, подошёл поближе, поправляя кепку. — Моя граница где? Я не ответила. Достала из планшета распечатку кадастрового плана. Вот точка 23. Вот реперный колышек, который я вбивала три года назад. Он был вывернут и валялся в канаве, присыпанный свежим гравием. На моём участке, прямо в центре, стояла бытовка и вовсю крутилась бетономешалка. — Степаныч, подожди, — голос прозвучал как-то сухо. — Чья это стройка? — Так Маргариты, сестры твоего Коли. Она ж говорила, что ты ей участок отписала. Или продала, я не вникал. Третью неделю тут камазы шастают. Я посмотрела на свои руки. Пальцы привычно сжимали Leica. «Отписала».

Звон в левом ухе был такой, будто по голове ударили пустой чугунной сковородой. Я медленно переложила тяжёлый стальной брелок-молоток из правой руки в левую. Металл был холодным и успокаивающим. Эльвира Степановна стояла напротив, тяжело дыша, и её идеально уложенные лаком волосы цвета «пепельный блондин» мелко подрагивали. Она не просто ударила — она вложила в этот замах все свои пятьдесят восемь лет накопленного благородства. — Грязь! — выплюнула она, и это слово повисло в душном воздухе лестничной клетки. — Ты — просто бытовая грязь, Марина. И я больше не позволю тебе осквернять этот дом своим присутствием. За её спиной приоткрылась дверь сорок второй квартиры. Люська, вечная свидетельница всех подъездных драм, высунула нос, обмотанный сиреневым полотенцем. Глаза Люськи горели таким восторгом, будто ей бесплатно включили премьеру в Большом театре. На пятом этаже кто-то перестал греметь мусоропроводом. Тишина стала густой, как кисель. Я почувствовала, как по щеке разливается жар. Кож

Пальцы ныли от холода. В курилке третьего цеха всегда тянуло сквозняком, но только здесь можно было подумать в тишине под гул вытяжки. Я выудила из кармана халата латунную гирьку, тускло блеснувшую в свете ламп. Сто граммов идеального веса. Если её уронить на ногу — будет больно. Если положить на весы — стрелка замрёт там, где положено. С металлом проще, чем с людьми: он не врёт. Телефон в левой руке завибрировал. Пришло уведомление от приложения криптобиржи. Я зашла проверить баланс — чисто машинально, просто чтобы успокоить нервы перед совещанием у главного метролога. Мы с Маратом три года откладывали. Собирали по крупицам, покупали на просадках, когда доллар скакал, а рубль делал вид, что он всё ещё валюта. Это был наш «парашют». На случай, если завод окончательно перейдёт на трёхдневку или если моя спина скажет «хватит». На экране горел ноль. Я моргнула. Перезагрузила приложение. Экран на мгновение стал белым, а потом снова показал пустую строчку там, где ещё вчера светились ноль ц

На моём парковочном месте стоял белый «Мерседес Спринтер». Высокий грузовой фургон подпирал крышу паркинга антенной и занимал добрую половину соседнего участка, принадлежащего пожилому профессору из сорок второй квартиры. Я заглушила мотор своей старенькой «Шкоды» прямо в проезде. Смена на Водоканале выдалась тяжёлой: три серии проб на хлориды, две на сульфаты и разбитая колба, которую пришлось списывать через кучу бумажек. В кармане халата, а теперь и в сумке, лежала стеклянная палочка — привычка крутить её в пальцах во время ожидания результатов титрования перекочевала в обычную жизнь. Из фургона выпрыгнул мужчина в камуфляжных штанах. — Слышь, хозяйка, подвинься, я сейчас разгружусь и уеду, — крикнул он, хлопая дверью так, что эхо ударило по бетонным стенам. — Это моё место, — я вышла из машины. — Номер семьдесят два. Оно куплено мной три года назад. Уезжайте прямо сейчас. — Да мне Артур разрешил! — мужик вытер лоб кепкой. — Мы с ним договорились. Я Геннадий. Буду здесь овощи разгру

— Ты мне землю вернёшь, т****рь, — Лев Борисович замахнулся быстро, по-стариковски коряво, но точно. Тяжёлая ладонь впечаталась в левую скулу. В голове что-то коротко и зло хрустнуло, как сухая ветка под ногой. Лазерный дальномер выскользнул из пальцев, нырнул в густую, влажную от росы траву. Красная точка, только что замиравшая на колышке границы, погасла. Я не упала, просто как-то боком осела на заборную сетку. Сетка была старая, рабица, она прогнулась, впиваясь в куртку холодными проволочными петлями. — Лев Борисович, вы что... — я попыталась вдохнуть, но лицо слева онемело, превращаясь в тяжёлый, горячий булыжник. — Что «что»? Думала, межевание проведёшь и всё, хозяйка? Пока я жив, ты здесь ни сантиметра не получишь. Мой отец этот участок корчевал, а ты, приблуда, решила его Олегу в обход меня всучить? Он стоял надо мной, тяжело дыша. От него пахло старыми лекарствами и дешёвым табаком. На его сером пиджаке не хватало нижней пуговицы, и эта деталь почему-то заставила меня смотреть

Керамическая плитка на площадке четвёртого этажа всегда была холодной, даже летом. Я стояла, прижавшись спиной к побелённой стене, и смотрела, как из нашей — теперь уже только его — квартиры вылетает мой синий чемодан. Он ударился о перила, замок не выдержал, и на серый бетон посыпались вещи: свернутые в рулоны футболки, пачка колготок, домашние тапочки с помпонами. — На-до-е-ла! — Денис выкрикнул это по слогам, смакуя каждое. — Слышишь, Лена? Стерильная ты моя. Забирай свои склянки и катись к маме, к черту, в свою лабораторию! Живи там в обнимку с пробирками. Я молчала. Я считала количество пуговиц на его рубашке — их было шесть, и вторая сверху держалась на одной честной нитке. Я думала о том, что эту пуговицу пришивала я в прошлый четверг, когда мы ещё планировали поехать к его родителям на дачу. За спиной Дениса замаячила тень. Тонкая, в розовом шелковом халате, который я купила себе на прошлый день рождения, но так и не решилась надеть — слишком вызывающе для врача-эпидемиолога со