Яна Баскова | Проза

Кастрюля с овсянкой тихо булькала на плите. По кухне плыл тёплый запах корицы, которую Лариса добавляла каждое утро ровно на кончике ножа. Полина сидела за столом, болтая ногами в вязаных носках, и рисовала на запястье что-то фломастером. Синим. Она всегда выбирала синий. – Мам, а почему воробьи не улетают на юг? Лариса улыбнулась, не оборачиваясь от плиты. Когда дочь начинала утро с вопросов про птиц, день обычно складывался хорошо. Примета такая, внутренняя, домашняя. – Потому что им тут нравится. Крошки есть, подоконники тёплые. – А если станет прохо... плохо? – Тогда улетят. Из ванной доносилось гудение электробритвы. Дмитрий опаздывал, как каждый понедельник. Лариса наизусть знала, что будет дальше: плеск воды, шлёпанье босых ног по коридору и растерянный вопрос про рубашку. Квартира была небольшой. Двушка на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки, построенной ещё в восьмидесятых. Стены чуть кривые, трубы иногда гудели по ночам, кран в ванной подтекал. Но Лариса любила эту квартиру

Галина стояла перед незнакомой дверью на третьем этаже и сжимала в кулаке ключ. Обычный, с жёлтой пластиковой головкой. Она нашла его неделю назад в подкладке зимней куртки мужа, и с тех пор этот ключ прожигал ей карман, как раскалённый уголёк. Подъезд пах свежей краской и цементной пылью. На площадке гудела лампа дневного света, и в её белом мерцании пальцы Галины казались совсем бледными. Четыре года. Четыре года она не понимала, куда утекают деньги. А теперь стояла перед ответом и не решалась повернуть ключ. Но чтобы понять, как она здесь оказалась, нужно вернуться на месяц назад. Их съёмная однушка на окраине Саратова пахла соседским борщом. Борщ варили этажом ниже, и запах просачивался через щели в полу, особенно по воскресеньям. Галина давно перестала его замечать, как перестают замечать тиканье часов или скрип раскладного дивана, на котором они с Виктором спали уже одиннадцатый год. Утро того воскресенья начиналось как обычно. Виктор ушёл на смену в семь, оставив на столе кружку

Рита позвонила в среду, без предупреждения. Номер на экране был незнакомый, и Зина ответила по привычке: работа фельдшера приучила брать любой вызов, в любое время. – Слушай-ка, это я, – сказала Рита таким тоном, будто они расстались вчера, а не восемь лет назад. Зина стояла на кухне с тарелкой остывшего супа в руках. Не сразу поняла, кто говорит. А когда узнала голос, опустилась на табуретку так осторожно, словно та могла не выдержать. – Ты чего молчишь? Я говорю, хочу приехать. Повидаться. Мы ж всё-таки родные. Родные. Зина перевела взгляд на окно, за которым в ноябрьских сумерках темнел соседний участок. Пустой теперь, с домом, в котором больше не горел свет по вечерам. Она сказала «ладно» и положила трубку. Пальцы слегка дрожали, но не от радости. От чего-то другого, чему она пока не могла подобрать названия. Валентину Павловну Зина знала с детства, сколько себя помнила. Когда родители купили этот дом на окраине посёлка, соседка принесла им миску клубники с грядки и стеклянный кувш

Геннадий услышал это случайно. Он стоял в прихожей, стягивал правый ботинок, когда из кухни долетел голос Тамары. Тихий, приглушённый, будто она прижимала телефон ладонью к щеке. – Хорошо, доченька. Приеду одна. Без него. Без него. Два слова, сказанных почти шёпотом. Геннадий замер с ботинком в руке, левый уже стоял на коврике, правый повис в воздухе. Тамара что-то ещё говорила, совсем неразборчиво, а потом и вовсе перешла на шёпот. Он поставил ботинок. Повесил куртку на крючок. Вошёл в кухню. Тамара стояла у окна, телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Она помешивала суп в кастрюле, хотя суп кипел ещё с обеда и давно не требовал внимания. – Кто звонил? – спросил Геннадий, хотя прекрасно знал ответ. – Лиза. Зовёт на выходные в гости. – Обоих? Тамара не обернулась. Ложка мерно двигалась по кругу, и Геннадий видел, как напряглись её плечи под домашней кофтой. Тонкая вязаная шерсть обрисовала лопатки, острые, птичьи. – Она попросила, чтобы я одна приехала. Хочет обсудить что-то женско

В небольшую парикмахерскую, которую по требованиям времени с гордостью называли салоном красоты, однажды вошёл пожилой мужчина. Одет он был очень скромно, а внешне производил впечатление человека немного отрешённого и задумчивого. При этом он вовсе не выглядел неопрятным или запущенным, просто в его облике читались рассеянность, мягкость и какая-то тихая неуверенность, отражавшаяся в доброжелательной улыбке. Он собирался сделать самую обычную стрижку. Одна из мастериц, Маргарита, вежливо пригласила его пройти к свободному креслу и стала уточнять, какую именно причёску он хотел бы получить. В этот момент в салон вошёл один из самых ценных клиентов, Игорь Андреевич. Хотя заведение было небольшим и располагалось в спокойном районе, у него всё же имелось несколько весьма обеспеченных посетителей из числа живущих поблизости, и сотрудники старались особенно дорожить такими людьми. Игорь Андреевич был известен как человек состоятельный, требовательный и привыкший всё держать под личным наблюд

Неужели это ты? Сергей с большим трудом разлепил глаза. Веки казались непомерно тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Сон был таким глубоким и вязким, что больше напоминал не отдых, а густую, тянущуюся темноту, в которую человека утягивает, как в топь. Хотелось вновь провалиться в это забытьё и ничего не чувствовать. Но в сознание настойчиво пробивалась мелодия. Эту песню знала только Катя. Его Катенька, которой уже не было рядом. Или всё-таки произошло невозможное, и она вернулась? Сергей пошевелился, тихо простонал и попытался приподняться. Ему необходимо было как можно скорее увидеть ту, чей голос он будто бы услышал. Это была именно её песня, её интонация, её манера напевать. Катя всегда пела эту мелодию, когда готовила или занималась домашними делами. Песня была редкая, старинная, её когда-то передала ей бабушка. – Ой, очнулся! Неужели очнулся?! - воскликнула пожилая женщина, мывшая пол рядом с его кроватью. - Надо срочно врача позвать! – Подождите, - едва слышно прошептал Сергей. -

Марго, любовь моя, обещаю: как только я устроюсь и улажу все дела с семьёй, сразу заберу тебя к себе. Красивый молодой человек бережно держал ладони Риты в своих руках, то прижимал их к щекам, то целовал, то вновь касался ими своего лица. – Даниэль, почему-то мне кажется, что я тебя больше не увижу. Девушка с печалью смотрела на своего избранника. – Не говори так, милая. Я непременно вернусь за тобой. Ты же понимаешь, родители хотят поздравить меня с окончанием учёбы. Там я обязательно расскажу им о нас. Даниэль говорил искренне, так, как умеет говорить только по-настоящему влюблённый человек. А уже на следующее утро он улетел к себе на родину. Познакомились они в университете. Оба учились на факультете международных отношений, оба считались способными и перспективными студентами. Даниэль владел несколькими языками, участвовал в совместных проектах вместе с Ритой. Так между ними сначала возникло взаимное расположение, а затем и глубокое чувство. Подруги пытались отговорить Риту от этих

Синельникова окликнул заведующий. Он приоткрыл дверь в кабинет патологоанатома и, понизив голос, произнёс: – Там привезли новую пациентку. Не удивляйся, она в свадебном платье, её увезли прямо с церемонии. Вскрытие проводить не нужно. Оформи всё как положено, напиши заключение, и хватит. А я за это устрою тебе пару дополнительных выходных. Может, даже целую неделю. Молодой врач оторвался от журнала, поднял глаза и с недоверием посмотрел на начальника. – С чего вдруг такая щедрость? Это что, криминальный случай? – Да нет, какой там криминал, - небрежно отмахнулся Павел Иннокентьевич. - Просто её муж мой давний друг. Он попросил, чтобы мы не трогали скальпелем тело его жены. Понял? – Понял, - коротко ответил Виктор Сергеевич. Он снова опустил взгляд в записи, хотя внутри уже поднималось глухое раздражение. С иронией подумал, что муж всё равно уже не увидит это самое "прекрасное тело" так, как хочет помнить. Но существовали правила, протоколы, порядок, и если потом возникнут вопросы, отве

Наталья тосковала по морю так сильно, что почти каждую ночь ей виделись во сне тёплые песчаные берега, пустынные пляжи, стройные пальмы, белая пена прибоя и ракушки, приятно касавшиеся босых ступней. День за днём она безуспешно старалась уговорить мужа купить три билета: для неё, для него и для их восьмилетней дочери. А если уж не билеты, то хотя бы предложить простой выезд: взять палатку, солнцезащитный крем, несколько пар очков, сесть в машину и уехать куда-нибудь подальше от всех. Но Богдан оставался непреклонен. – Сейчас не время, - повторял он, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, где мелькали какие-то скучные таблицы и графики. - Давай вернёмся к этому разговору позже. Наталья, не находя выхода своему раздражению, уходила в другую комнату и подолгу сидела там, забравшись с ногами на диван. Сквозь тишину квартиры до неё доносился размеренный стук пальцев мужа по клавиатуре, и этот однообразный звук раздражал её ещё сильнее. Она сердито шептала себе что-то резкое, швыряла в стену

Вероника медленно провела влажной губкой по дверце сияющего спорткара, на ярком лаке которого ещё поблёскивали капли автошампуня, и невольно поморщилась от резкого химического запаха. Когда-то ей и в голову не пришло бы выйти из машины на мойке, чтобы не промочить обувь и не дышать едкими средствами. Тогда её рабочими инструментами были вовсе не губки и салфетки, а дорогие элегантные ручки, которыми она ставила подписи под многомиллионными соглашениями. Но после заключения вернуться к прежней жизни уже не удалось. Стоило кадровикам увидеть особую отметку в её биографии, как следовал один и тот же ответ: извините, но человека с судимостью мы принять не можем. Она ещё раз окатила кузов водой, перекрыла шланг и принялась тщательно вытирать машину насухо, а затем покрывать её воском. Ярко-жёлтая дверца со стороны пассажирского сиденья засияла так, будто внутри неё зажгли мягкий свет. И в этот момент взгляд Вероники зацепился за знакомую вещь, лежавшую в салоне на переднем сиденье. Это была