Согревающие лапки

Свой день рождения Надежда обвела на календаре сама, красным фломастером, ещё в августе. Их в квартире трое - а за месяц на кривой кружок на стене никто так и не посмотрел. Утро начиналось одинаково. Каша для Полинки - овсяная, с изюмом, ложку мёда сверху. Полинка ела медленно, болтала про жука, которого видела на площадке. Надежда кивала, вытирала плиту. Потом прогулка - двор, горка, качели. Потом обед. Потом тихий час. Потом снова прогулка, если погода. Потом ужин. Потом Лариса - с работы, молча, села, поела, ушла к себе. Надежда вымыла тарелки, повесила полотенце на крючок. Постояла у окна. Двор опустел, фонарь загорелся рано - сентябрь. Достала телефон, набрала Валю. – Привет, Валь. – О, Надюш! Как ты? Слушай, у тебя же день рождения скоро - в понедельник, да? Что хочешь? Я тут думала... Надежда села на табуретку, подпёрла щёку рукой. – Да какой день рождения, Валь. Посижу, чай попью. Кому он нужен. – Ну ты скажешь тоже, – возмутилась Валя. – А Лариса? – Лариса на работе весь день.

Третье утро подряд пёс приходил к реке и трогал воду лапой. Не пил. Не играл - просто вытягивал переднюю левую, касался поверхности и замирал. Стоял так с минуту, может дольше. Потом убирал лапу, разворачивался и шёл обратно к дому, не оглядываясь. Вячеслав стоял на тропе позади и смотрел. Туман тянулся над водой, размывал силуэт пса, делал его нечётким. Округлые камни на берегу блестели от влаги. Было слышно, как галька скрипит под лапами - мелко, сухо, будто кто-то перебирает монеты в горсти. «Что ты там делаешь?» Пёс, понятно, не ответил. Вячеслав Борисович жил здесь месяц. Маленький городок, река, частные дома за невысокими заборами. После закрытия завода продал квартиру в областном центре, купил дом подешевле - с участком, с калиткой, в пяти минутах от воды. Не потому что любил природу или реку. Потому что нужно было куда-то деться. Тридцать два года он вставал в шесть, ехал на завод, возвращался в семь вечера. Инженер-технолог, третий цех. Сорок три человека - с которыми он видел

Надежда перестирала шторы в его комнате дважды. Первый раз - потому что пыль за пять лет въелась так, что вода стала рыжей. Второй - потому что после стирки остался запах порошка, а не тот, прежний, запах дома, к которому человек возвращается и понимает: здесь ждали. Глеб позвонил вчера. Голос чужой, сухой, как у человека, который набирал номер и несколько раз сбрасывал. – Мам, я завтра приеду. Дела в городе. Переночую, если можно. – Можно, – сказала Надежда. И повесила трубку первой, потому что боялась сказать что-нибудь лишнее. Или заплакать. Или спросить: «Ты пять лет не звонил - какие у тебя тут могут быть дела?» Но не спросила. Стояла с телефоном в руке и слушала тишину в трубке, а потом пошла стирать шторы. Сейчас шторы сохли на верёвке во дворе. Щи на плите. Хлеб нарезан. Герда лежала на крыльце и смотрела, как Надежда перетирает чистую посуду - третий раз за утро. Герда всегда чувствовала, когда в доме что-то менялось. Не лаяла, не скулила - просто не уходила далеко и смотрела.

Женщину впереди Катя узнала не по лицу - по звуку. Тихий звон браслетов на запястьях, который она не слышала пятнадцать лет. А потом увидела и остальное - цветное пятно в серо-коричневом потоке курток и капюшонов. Длинная юбка, шаль с бахромой. И браслеты - много, на обоих запястьях. Тётю Свету Катя не видела пятнадцать лет. Света постарела. Тёмные волосы, когда-то густые и блестящие, теперь были с заметной сединой. Морщины у глаз. Но двигалась так же - свободно, размашисто, будто тротуар принадлежит ей одной. – Катюша? – Света прищурилась. – Ну надо же. Катюша. И улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой в детстве Кате казалось, что тётя знает какой-то секрет, который не знает мама. *** Кате было восемь, когда Света приехала в последний из тех запомнившихся визитов. Не в последний вообще - они виделись потом ещё пару раз, мельком, на семейных сборах, - но в последний настоящий. Когда Света ещё приезжала к ним домой, ночевала на раскладушке в зале и привозила с собой запах, которого в

Преступление было совершено между двумя и тремя часами дня, пока единственная возможная свидетельница копала морковь на огороде. Жертва - мамина герань, пятнадцать лет прожившая на подоконнике в старом терракотовом горшке. Подозреваемых было трое, и у каждого имелось криминальное прошлое. Земля лежала на полу аккуратным холмиком. Горшок - старый, терракотовый, подклеенный в двух местах, - лежал на боку у подоконника. Стебель герани торчал из кучки земли, жалко наклонившись набок. А рядом, на светлом деревянном полу, выстроившись почти в линейку, сидели трое. Три кота, три пары глаз снизу вверх, три невинных морды. Тамара Сергеевна стояла на пороге кухни, ещё не сняв калоши. Она медленно перевела взгляд с одного на другого. Слева - Уголёк, чёрный котёнок, самый маленький. Пушистый, лопоухий, с огромными жёлто-зелёными глазищами. Сидит ровно, лапки вместе, смотрит преданно и чуть испуганно. В центре - Фантик, рыжий полосатый, гладкий, стройный. Прищуренные янтарные глаза. Морда спокойная

Начало Она нашла их на берегу. Мишка сидел у самой воды - ноги по щиколотку в озере. Тот самый мальчик, который две недели назад кричал от одного слова «водичка». Янтарь лежал рядом - мокрый по грудь, значит, уже заходил. Тяжёлый и тёплый, он прижимался к мальчику боком, и вода мелко плескала им обоим по лапам и ногам. Надежда остановилась, упёрлась руками в колени, отдышалась. Бежала через рощу босиком, ветки хлестали по рукам, ночнушка цеплялась за кусты. Луна висела низко, белая, и озеро лежало под ней тихое и гладкое. Мишка не плакал. Не кричал. Сидел и смотрел на воду. Надежда подошла осторожно. Мальчик обернулся. Посмотрел на неё спокойно, без испуга. – Бабушка, - сказал он. - Янтарь сюда пошёл, и я за ним. Он знает дорогу... Вода тёплая. Надежда села рядом на песок. Закрыла рот ладонью. Несколько секунд сидела так, пока горло не отпустило. – Тёплая, - повторила она. - Да, Мишенька. Летом она тёплая. Мишка прижался к ней боком - мокрый, прохладный, пахнущий озером и псиной. Янтар

Дмитрий привёз пятилетнего сына, поставил рюкзак на крыльцо и уехал - даже чаю не выпил. – Мишка, побудь у бабушки. Я заеду через пару недель. Мальчик стоял на тропинке спиной к обоим. Не повернулся, не кивнул. Худенький, в мятой футболке, светлые волосы прилипли ко лбу от жары. Пять лет, а плечи сведены так, будто ждёт удара. Надежда шагнула к сыну. Хотела хоть за рукав поймать, задержать на минуту - расспросить, как мальчик, что случилось, когда последний раз ел нормально. Но Дмитрий уже открывал дверцу. – Дим... – Мам, мне четыре часа обратно. Вещи в рюкзаке, аллергий нет. Если что - звони. Если что. Два слова, которыми сын закрывал любой разговор последние полтора года. С тех пор как развёлся, как бывшая жена уехала к своим родителям в Калугу, как перестал отвечать на звонки по воскресеньям. Надежда звонила каждое воскресенье. Дмитрий брал трубку через раз. Мотор завёлся, машина выехала за ворота, и пыль потянулась по просёлку длинным жёлтым хвостом. Надежда стояла на крыльце и смо

Начало «Должна приехать» Два слова. Мамин почерк, с нажимом, круглый. Лариса лежала с открытыми глазами и видела их - не на бумаге, а в темноте, на потолке, за закрытыми веками. Буквы не отпускали. «Должна приехать». Не «хочу, чтобы приехала». Не «позвони мне». Должна. Мать и тут командовала - даже когда просила, даже когда боялась. Птицы за окном запели до рассвета. Лариса не знала, спала она или нет. Встала, умылась холодной водой из рукомойника во дворе, вытерлась маминым полотенцем - жёстким, полосатым. Вышла на крыльцо. Утро было раннее, мягкое. Лёля и Бублик уже лежали под яблоней на мамином участке - пришли через открытую калитку в заборе. Рядышком, белое к белому. Между лапами - красный мячик. Лариса вчера вечером сняла его с полки и вынесла на крыльцо, сама не зная зачем. Ночью Лёля, видимо, нашла. Вячеслав был у забора - кормил собак из двух мисок. Увидел Ларису, кивнул. – Доброе утро. Лёля мячик нашла. Обрадовалась, с ним и заснула вчера. – Я его вынесла, - сказала Лариса. Г

Мать умерла в январе. Лариса приехала в июле продавать дом - и не поняла: трава скошена, кусты подстрижены, дорожка подметена. Полгода никто тут не живёт. Но кто-то хозяйничал. Калитка не скрипнула. Петли были смазаны - недавно, маслом, Лариса почувствовала запах. Она стояла на дорожке и не понимала. Лариса поставила на землю пакет с мусорными мешками и перчатками. Огляделась. На крыльце - пустая жестяная миска. Чистая, сухая. Рядом - тряпка, аккуратно сложенная. «Кто тут хозяйничает?» Она приехала утренней электричкой. Два часа от города, потом пешком от переезда через весь посёлок Луговой. Шла знакомой дорогой - мимо серых заборов, мимо кривых калиток с номерами на жестяных табличках - и узнавала всё и не узнавала одновременно. Последний раз была тут в январе, на похоронах. Приехала утром, к вечеру уехала. Всё было как в тумане: гроб, кладбище, мёрзлая земля, незнакомые лица. На поминки не осталась - сказала, что на работе ждут, срочный заказ. Никакого заказа не было. Просто не могла

Начало Каштан знал район пять лет. Плюшка - не очень. Обе пропали. Антонина заглянула за мусорные баки, под скамейку, за трансформаторную будку. Никого. Дождь усиливался - мелкий, холодный, ноябрьский, он забирался под кофту и ложился на плечи мокрой тяжестью. Тапки промокли сразу, картонные подошвы размякли. Она вышла со двора на улицу. Посмотрела направо - тротуар, припаркованные машины, женщина с зонтом. Налево - пустая остановка, закрытый ларёк. Ни одной собаки. Антонина развернулась к подъезду. Нужно подняться, взять телефон, надеть нормальную обувь. В голове было пусто и гулко. На площадке второго этажа хлопнула дверь. Леонид вышел с пакетом мусора в руках, увидел Антонину - мокрую, в тапках, без куртки - и остановился. – Антонина Сергеевна? – Собаки. Обе. Выскочили. Я открыла дверь, и они... Она не договорила. Леонид поставил пакет на ступеньку. – Давно? – Минут десять. Может, пятнадцать. – Обувь наденьте. Я пока двор осмотрю. Встречаемся у подъезда. Антонина поднялась на пятый