Дневник Наблюдателя: Лаборатория Реальности

Представьте человека, который больше полувека ездит по миру и выступает перед тысячами людей. Он объясняет им, почему нельзя создавать себе кумиров, чем опасно идти за авторитетами и почему истину невозможно получить из чужих рук. Он учит, что человек должен освободиться от иллюзий, перестать держаться за собственную исключительность и увидеть мир таким, какой он есть. А незадолго до смерти он просит включить магнитофон и говорит: «Вы не найдёте другого такого тела и такого высшего разума, действующего в теле, ещё много сотен лет». И добавляет, что из всех, кто слушал его эти годы, никто так и не сделал того, чему он учил. «Никто». Этого человека звали Джидду Кришнамурти. В тринадцать лет его объявили будущим Учителем мира, по сути новым Мессией. Он вырос, распустил созданную для него организацию, вернул дарителям землю и деньги и до конца жизни проповедовал свободу от авторитетов. Но его собственная жизнь оказалась намного сложнее красивого образа просветлённого мудреца. Меня давно за

Иерусалим, весенний вечер, комната на втором этаже чужого дома. За столом тринадцать человек: Учитель и двенадцать учеников. Они едят пасхальный ужин и ещё не знают, что он последний. Через несколько часов одного из них арестуют. К вечеру следующего дня, в пятницу, его снимут с креста. Нам с детства объясняют, что отсюда и взялась несчастливая пятница, 13-е. За столом сидели тринадцать, тринадцатым был предатель Иуда, а Христа распяли в день, который мы сейчас называем пятницей. Сложите одно с другим, и получится самый несчастливый день в году. Сегодня как раз такой день: пятница, 13 ноября. Я решила проверить эту историю. Примета считает так: за столом сидели двенадцать и ещё один, лишний. Этот лишний, тринадцатый, и есть Иуда. Давайте пересчитаем сами. За столом двенадцать учеников и их Учитель. Двенадцать плюс один, всего тринадцать. Остаётся понять, кто из них этот «плюс один». Евангелия отвечают прямо. Иуду они почти всякий раз называют одинаково: «Иуда, один из двенадцати». Так п

XIII век. Император Фридрих II, один из самых образованных правителей Европы, хочет узнать, на каком языке Бог говорил с первыми людьми. На древнееврейском? На греческом? На латыни? Он придумывает опыт. Нескольких младенцев отдают кормилицам. Их можно кормить, мыть и укладывать спать. Но говорить с ними нельзя. Ни слова, ни песни, ни улыбки. Император ждёт: какой язык проснётся в детях сам? Итог оказался страшным: дети не заговорили ни на каком языке и все умерли. Монах, записавший эту историю, объяснил так: дети не могут жить без ласки, улыбок и добрых слов. Было ли так на самом деле, неизвестно: Фридриха он не любил. Через семьсот лет врачи увидели похожее своими глазами. В 1940-х годах психиатр Рене Шпиц описал приют, где младенцев кормили и мыли, но почти не брали на руки и не играли с ними. Дети худели, отставали в развитии, и многие из них умерли. Нарочно ставить такой опыт на людях нельзя. Но есть существо, на котором природа ставит его постоянно уже сотни миллионов лет. Это ось

Сентябрь 1869 года. Льву Толстому сорок один. «Война и мир» почти закончена, у него имение, любимая жена, дети, слава. Он едет покупать землю и останавливается на ночь в гостинице в Арзамасе. Два часа ночи. Он устал, хочет спать, ничего не болит. И вдруг его накрывает ужас, какого он не знал никогда. Позже он опишет эту ночь в повести «Записки сумасшедшего»: чистенькая выбеленная комната, квадратная, и страх, «красный, белый, квадратный». «Чего я тоскую, чего боюсь», — спрашивает себя герой. «Меня, — неслышно отвечал голос смерти. — Я тут». С этой ночи в жизни Толстого что-то сдвинулось. Через десять лет он напишет «Исповедь» о том, как всё, ради чего он жил, вдруг потеряло смысл. И начнёт искать выход из той жизни, в которой, как ему казалось, он всё это время спал. Слово «проснись» сегодня звучит отовсюду, и почти никто не объясняет, что за ним стоит: что имели в виду те, кто это слово придумал, что пробуждение даёт и, что не менее важно, чего не даёт. Нам почему-то кажется, что быть

Нью-Йорк, февраль 1924 года. Маленький театр в Гринвич-Виллидж, зал набит писателями, художниками, журналистами. На сцене ученики загадочного человека с Кавказа, Георгия Гурджиева, исполняют странные «священные танцы». Танцоры несутся через сцену прямо к зрителям. И вдруг короткий крик Гурджиева: «Стоп!» Все замирают. На полушаге, с поднятой рукой, в неудобной, почти невозможной позе. Никто не шевелится. Потом рассказывали, что однажды танцоры так и сорвались со сцены в оркестровую яму и даже там не шелохнулись. Зачем это нужно, Гурджиев объяснял одной фразой, которую его ученики потом повторяли десятилетиями: «Человек — это машина». По Гурджиеву, всё, что человек делает, говорит и думает, — лишь ответ на то, что происходит вокруг. Человек уверен, что решает сам. А на самом деле его ведёт механизм. Но у этой фразы было продолжение, о котором говорят гораздо реже. Гурджиев был уверен, что машина работает не просто так. Она кому-то нужна. Звучит как бред мистика. Но эту машину каждый из

Когда я писала статью про Даниила Андреева, меня не отпускала одна мысль. Этого человека посадили на 25 лет за роман. Уничтожили всё, что он написал, арестовали жену, отняли десять лет жизни и здоровье. И он не озлобился на свою страну. В его «Розе Мира» это видно очень ясно. Он сумел отделить родину от власти, причём так чётко, что развёл их по разным мирам. Мне кажется, для этого нужен очень сильный дух. Обида — естественное чувство, и поддаться ей гораздо легче, чем сопротивляться. Андреев был далеко не единственным. Таких людей было много. Эта статья не о политике, а о людях сильных духом. О тех, с кем их время обошлось жестоко, но они всё равно сохранили любовь к родине. Древние египтяне верили, что человек умирает дважды. Первый раз, когда перестаёт биться сердце. А второй, когда его имя перестают произносить. Самым страшным для них было забвение. Поэтому пусть эта статья будет маленьким напоминанием о таких людях. Это то немногое, что я могу сделать от себя, чтобы о них помнили.

Давайте посмотрим на наш мир так, как его видел Даниил Андреев. Над каждым большим городом стоит его небесный двойник. Над Москвой — Небесный Кремль из золота и белизны. Под каждой большой страной лежит тёмная изнанка, подземный мир, где живут существа, похожие на нас только умом. Над государствами нависают гигантские звери, и кормятся они нашими чувствами к этим государствам. А всякий раз, когда человеку больно, страшно или тоскливо, от него исходит излучение, которое писатель назвал гаввахом. Его едят демоны. Так устроен мир в «Розе Мира». Ниже — самые страшные идеи этой книги. Но сначала коротко о том, кто её написал и почему писал в тюрьме. Даниил Андреев родился в 1906 году в Берлине: там тогда жила семья его отца, известного писателя Леонида Андреева. Через несколько недель мать умерла от послеродовой горячки, и младенца увезли в Москву, к её сестре Елизавете Добровой. В этом очень религиозном доме он и вырос. В университет его не взяли из-за «непролетарского» происхождения, и он

Представьте свою жизнь как длинную улицу. Вы идёте по ней и видите только несколько домов впереди. Что за поворотом, неизвестно. Что осталось позади, видно всё хуже. А теперь представьте, что кто-то стоит на холме над этой улицей. Ему видна вся она сразу: дом, где вы родились, и перекрёсток, к которому вы подойдёте через двадцать лет. Этот образ придумала не я. Почти так о Боге рассуждали богословы полторы тысячи лет назад. Странно другое: к похожей картине, только без Бога и без холма, пришла физика XX века. А потом физики придумали наблюдателя наоборот, который видит не всю жизнь, а одну секунду. И от этой мысли им до сих пор не по себе. Давайте пройдём эту историю по порядку. Начинается она в тюрьме. В начале VI века Италией правил король остготов Теодорих. Одним из главных людей при его дворе был римлянин Боэций: учёный, переводчик Аристотеля и один из самых богатых людей своего времени. Около 523 года всё рухнуло. Боэция обвинили в измене, лишили должностей и посадили в тюрьму под

Калифорния, начало 1980-х. В тесных квартирах, где живут беженцы из Лаоса, молодые мужчины ложатся спать и не просыпаются. Им по двадцать пять, по тридцать пять лет, они здоровы. Врачи вскрывают тела и не находят ничего: ни больного сердца, ни яда, ни инфаркта. Американские медики называют это синдромом внезапной необъяснимой ночной смерти. У старейшин народа хмонг, к которому принадлежат почти все умершие, объяснение другое: ночью приходит дух, садится спящему на грудь и давит. Самое странное, что этот дух знаком людям по всей Земле. Возможно, он приходил и к вам. И почти никогда никого не убивает. Почему же в Америке он вдруг стал смертельным? Когда я нашла ответ, он оказался не только про сон, но и про то, как устроены наши дневные страхи. Вы просыпаетесь ночью и понимаете, что не можете пошевелить даже пальцем. Не получается крикнуть. На грудь давит тяжесть, дышать трудно, а в комнате кто-то есть. Вы толком его не видите, но знаете точно: он здесь и смотрит на вас. В 2011 году амер

На двери почти любой аптеки нарисована змея. Она обвивает чашу и тянется к ней головой. Мы проходим мимо каждый день и не думаем о том, что это знак исцеления, которому больше двух тысяч лет. А теперь откройте третью главу Библии. Там змей виноват в том, что люди потеряли рай. Тысячи картин и проповедей говорят одно и то же: змей — искуситель, враг, дьявол. Но во II веке жили христиане, которые читали ту же главу и видели в змее не врага, а освободителя. Того, кто первым открыл человеку глаза. По словам их обличителей, на своих тайных собраниях они выпускали живую змею на стол с хлебом. Их называли офитами. Я давно хотела о них рассказать, потому что в этой истории неожиданно сходятся Библия, древние мистерии и самая настоящая наука о мозге. Начну с того, кто они были. Слово «офиты» происходит от греческого «офис», то есть «змей». Похожую общину называли наассенами, от еврейского «нахаш». Это тоже «змей». Историки относят их к гностикам, христианам, которые искали спасения в тайном зна