Записки Сельской Учительницы. Рассказы

На старой фотографии их было десять: шесть девочек и четыре мальчика. Белые рубашки, банты, за спиной — занавес деревенского клуба. Самая маленькая стояла впереди. — Это я, — говорила Татьяна Александровна. — Шесть с половиной лет. Остальным от семи до десяти. Меня брать не хотели, так я прямо у дверей запела. Пришлось взять. Снимок она хранила почти семьдесят лет. После школы жизнь разбросала ребят по городам. Сначала писали друг другу, потом адреса менялись, письма приходили всё реже. Вернувшись на пенсии в деревню, Татьяна Александровна решила собрать всех. Выступить на новогоднем концерте. Пусть голоса уже не те. Зато снова вместе. Директор Дома культуры Нина Сергеевна обрадовалась: — Конечно! Целый год впереди. Найдём ваших певцов! Татьяна Александровна завела тетрадь, записала девять имён. Отправляла письма, искала через родственников, просила знакомых помочь с интернетом. Первой ответила Ленина дочь. «Мама умерла три года назад. Спасибо, что помните. Пришлите, пожалуйста, фотог

В детстве мы ездили к бабушке устанавливать зимние окна. Сейчас рассказываю об этом своим ученикам, а они удивляются: как это — окна на зиму ставить? А летом что было? :) И каждый раз понимаю: то, что для нас было обычным семейным делом, для них — почти урок истории. Начиналось всё с того, что дед с моими братьями выносили из сарая «зимние» рамы. Мы с бабушкой тем временем мыли подоконники и основные окна. Работа шла по давно заведённому порядку: каждый знал, что делать, и без дела никто не оставался. Потом бабушка отправлялась в чулан и приносила несколько мешков с посеревшей от времени ватой и полосками старого ватного одеяла. Всё это хранилось годами — не выбрасывать же, если ещё послужит! Мама в это время разводила в тазике клейстер. Когда мужчины устанавливали рамы, наступала наша очередь. Нужно было как следует затолкать вату в щели между рамой и оконным проёмом. Для этого у нас были специальные инструменты — серебристые ножи для стейков. Впрочем, подозреваю, что ни одного стей

«Там хорошо, где нас нет». В прошлом нас уже нет — и оно кажется прекрасным. Вспоминаешь деревню своего детства: бабушка зовёт завтракать, за окном трещат мопеды, впереди целый летний день. И кажется, что тогда всё было лучше, проще, добрее. Наверное, память бережно оставляет нам хорошее. Тревоги стираются, обиды забываются, а запах блинов и голос родного человека остаются с нами на всю жизнь. Но иногда думаю: может быть, и сегодняшний день когда-нибудь будет казаться таким же дорогим? Этот дом, вечерняя тишина, привычные хлопоты. Всё то, мимо чего сейчас проходишь, потому что дел много и некогда остановиться. Хочется замечать хорошее сейчас. Пока мы ещё здесь, пока это не воспоминания, а наша жизнь.

Первое, что мне бросилось в глаза после переезда в деревню, — какая тут тишина по вечерам. Вернее, не в глаза бросилось, а на слух… Сначала даже непривычно было. Но это не тишина, в которой ничего не слышно. Это тишина природы. За окном шелестят листья, поскрипывает калитка, в траве стрекочет кто-то невидимый. По потолку кто-то пробежал — ну здравствуйте, я тут, оказывается, не одна живу. 😊 В Москве всё это потерялось бы в непрерывном гуле города. А здесь слышишь каждый шорох и постепенно начинаешь различать, чем живёт дом, сад, весь этот маленький мир вокруг. Теперь люблю вечером просто отложить дела и послушать. Ничего особенного вроде бы не происходит. А сколько жизни в этой тишине. 🌿

За Чёрным логом у нас берёза стоит. На ней, пониже развилки, вырезана буква «М». Теперь уж корой затянуло, но разглядеть можно. Мы её Мишкиной зовём. И если кто дорогу спрашивает, так и объясняем: дойдёшь до Мишкиной берёзы, а там направо. Это не просто название. Я вам расскажу. Мишка к деду Егору на все каникулы приезжал. Родители в городе работали, а ему там летом и дня не сиделось. Дед за неделю до его приезда начинал к калитке выходить. Мы подшучивали: — Рано караулишь, Егор. — Я погоду смотрю. А сам всё на дорогу поглядывал. Жил он один, суровый был, неразговорчивый. Но стоило Мишке приехать — из дома смех, на плите каша, во дворе велосипед вверх колёсами. Дед чинит, внук советует. Оба перемазаны. С семи лет Егор брал его на каждую охоту. Ружьё нёс сам, Мишке отдавал сумку с едой. Однажды мальчишка всю колбасу на привале съел. Оставил деду хлеб и луковицу. — Ты чего? — Я думал, ты зайца добудешь. Егор потом месяц эту историю рассказывал. Ругался для порядка, а сам сиял. Букву на

Одним из наших любимых развлечений была вечерняя рыбалка. Собирались всей весёлой компанией — человек семь-восемь, девчонки и мальчишки. У каждого бамбуковая удочка, и у всех важный вид: идём за рыбой! Правда, сначала надо было добыть наживку. По дороге переворачивали доски, заглядывали под камни, искали червей. Кто-нибудь обязательно кричал: — Вот! Здоровый какой! Давайте банку! Наберём десяток — и дальше, к нашему пруду. У берега лежал деревянный плотик, на котором деревенские полоскали бельё. Для взрослых — место для стирки, а для нас — самый настоящий рыбацкий причал. Рассядемся, устроим удочки, забросим поплавки. Главное — не зацепить соседа за рубашку. Или не перепутать с ним лески, что при таком количестве рыбаков случалось регулярно. Но главным испытанием была вовсе не рыбалка. Комары! Казалось, они только нас и ждали. У бабушки имелось проверенное средство — тройной одеколон. Им мы и пользовались от души. Так что к пруду приближалась не просто компания детей, а целое благоуха

Всё началось с потрёпанной книжки про пограничника Карацупу, найденной на чердаке. Книга перевернула жизнь третьеклассников Гриши и Пети: тихая деревня Сосновка вмиг превратилась в осиное гнездо шпионажа. Главным подозреваемым назначили районного агронома Эдуарда Петровича. Улики были неопровержимыми: он носил странную соломенную шляпу, таскал пузатый кожаный портфель и постоянно что-то чиркал в блокноте, нюхая колоски с подозрительно умным видом. — Точно диверсант, — шептал Гриша из-за плетня. — План уборочной ворует. Выведает всё про ячмень — и пиши пропало. — Нужна слежка высшей категории! — заявил Петя. — Операция «Хамелеон». Главное — слиться с местной природой, чтоб враг думал, будто перед ним обычный куст. К маскировке подошли со всей строгостью военной науки. На речке тайные агенты щедро измазали лица, шеи и майки вонючим донным илом. К панамам проволокой прикрутили зонты лопухов, а на плечи налепили гроздья цепкого репейника. Слились с ландшафтом намертво: от парней разило ти

Федя Барабанов был в селе человеком приметным, хоть и невеликого роста. В котельной дежурил справно, но истинной его стихией были праздники. Ни одна свадьба в округе не обходилась без его двухрядки с перламутровыми пуговками. Играл Федя с подвывом, встряхивая русым чубом, а на припевах выдавал такое коленце, что бабы охали, а мужики замирали с рюмками в руках. Жена его, Клава, женщина строгая, как директор школы, музыку не жаловала: — Опять задарма пальцы сбивал? — встречала она мужа, уперев руки в бока. — Артист из погорелого театра! Лучше бы загородку поросенку справил, соловей! Федя виновато шмыгал носом, прятал инструмент под кровать и шел за топором. Но душа просила полета. Горе нагрянуло в пятницу, когда дождевые тучи затянули небо. Федя прибежал из котельной чернее ночи. У сельпо, где мужики прятались от сырости, он рухнул на лавку: — Всё, мужики… Спёрли! Прямо из котельной уволокли, пока я за углем ходил. Заказная ведь, дедова, с медными уголками! Без неё я не человек, а пусто

Дед Матвей, лучший в округе печник, имел нрав колючий, как прошлогодний репей. Сварливый, глуховатый на левое ухо, он редко тратил время на пустые разговоры. Но однажды у сельпо деда словно подменили. Мужики курили в тени, когда Матвей авторитетно объявил: — Мне тут друг юности пишет! Капитан первого ранга из Владивостока. Зовёт на китобойную базу механиком! Плюну на ваши печки и махну на Тихий океан! Мужики заржали во всё горло: — Матвей, ты дальше райцентра на телеге не выезжал! Какой океан? Тебя на первом баркасе укачает! — Смейтесь, темнота! — отрезал дед. С той поры каждую пятницу Матвей торжественно встречал на большаке почтальонку Валю, забирал пухлый конверт со штемпелями и шествовал к колодцу. Надевал очки и читал вслух: про свирепые тайфуны у Курил, про летающих рыб, что сыплются на палубу, и про то, как боцман кричит: «Полундра! Бизань-мачту волной слизнуло!». Сам Матвей сиял, размахивал узловатыми руками, а мужики только уважительно цокали языками. А по ночам в его избе го