Записки Сельской Учительницы. Рассказы

В деревне Заболотье Семёныча звали божьим одуванчиком. Маленький, сухонький, в полинялом ватнике, он ходил по улице тихо, словно боясь потревожить воздух. Глядя на него, трудно было поверить, что этот старичок полвека отпахал на лесозаготовках. Тайга высушила его жилы, согнула спину, въелась в пальцы смолой и копотью от пилы «Дружба». Летом и осенью Семёныч жил невидимкой: копался в огороде, колол полешки, чинил соседским мальчишкам велосипеды. Но всю жизнь он ждал одного — зимы. Едва в ноябре ударяли морозы и местный пруд затягивало гладким, ещё не совсем отвердевшим хрустальным панцирем, в его доме наступал праздник. Из старого сундука извлекались заветные коньки — черные ботинки с блестящими лезвиями завода «Экстра», отцовский подарок за пятьдесят восьмой год. Лезвия правились оселком до бритвенного звона. А потом он выходил к воде. Натягивал вязаную красную шапку «Петушок» с задорным гребнем, шнуровал ботинки и осторожно ступал на прозрачную гладь. И в этот миг тихий старичок исче

В субботу в сельский клуб привезли фильм про героических пожарных. Там всё было как надо: сверкающие каски, вой сирен, отважные люди в брезентовых робах, идущие сквозь огонь, и плакат «Победим стихию!». Гриша и Петя вышли из клуба совершенно потрясёнными. Привычная жизнь деревни — куры в пыли, телёнок у плетня и тишина — показалась им преступно беспечной. Петя нервно огляделся и авторитетно заявил: — Главное на селе — бдительность! Народ расслабился, спички где попало бросает. Если вовремя не локализовать очаг, вся деревня за пять минут сгорит, как коробок спичек! Гриша похолодел и согласно кивнул: медлить было нельзя. Решено было заступить на круглосуточное боевое дежурство по охране социалистической собственности. Штабом и наблюдательной вышкой единогласно назначили яблоню у забора. С её развилки отлично просматривались окрестные огороды. Нацепив на головы алюминиевые дуршлаги вместо касок и подпоясавшись верёвками, новоиспечённые спасатели замерли на посту. Прошло ровно полчаса. С

Жена бросила их, когда Юрке не было и пяти. Собрала чемоданчик, пока муж работал на ферме, оставила на столе ключи и уехала вечерним автобусом искать счастья в городе. Больше о ней не слышали. Михаил остался с сыном вдвоём. Мужик он был неразговорчивый, к бабьим нежностям непривычный, но мальчишку вырастил: научил держать топор, топить печь и не бояться темноты. А главное — приучил к реке. Каждое утро, едва занимался рассвет, они шли по росистому лугу. Впереди шагал батя, неся две бамбуковые удочки с поплавками из сосновой коры, а за ним семенил Юрка, сжимая в руке небольшое жестяное ведёрко. Сядут на бережку под ракитой и сидят целыми днями — в зной, в туман, в моросящий дождь. Маленький Юрка поначалу дёргал отца за рукав: — Пап, а почему карась не клюёт? Батя только прикладывал палец к губам: — Тс-с. Рыбалка — дело тихое, Юрок. Вода лишних слов не любит. И Юрка замолкал. Разговаривали они мало — да и зачем? Им хватало запаха речной мяты, плеска волны и надёжного плеча рядом. По вых

Утром бабушка Марья заохала у штакетника перед соседкой: — Ой, поясницу ломит — не разогнуться! А огурцы поливать надо — двадцать леек из колодца натаскай по такой жаре. Хоть бы дождь пошёл, что ли… Двенадцатилетний Гриша, услышав это, с досадой покачал головой. В век механизации, комбайнов и полётов на Луну родная бабушка безнадёжно отставала от научно-технического прогресса. Он тут же свистнул своему закадычному другу Пете, и за сараем состоялся экстренный консилиум. Было решено решительно избавить пожилого человека от тяжёлого физического труда и построить автоматический водопровод. Инженерная мысль заработала на полную мощность. Из тёмных углов сарая на свет божий были извлечены сокровища: пыльный брезентовый пожарный шланг, две худые оцинкованные трубы, медицинская резиновая грелка и железное корыто для стирки белья. Корыто с нечеловеческими усилиями водрузили на крышу летней кухни — теперь это гордо именовалось «водонапорной башней». С помощью соседского электронасоса резервуар

Утро в селе Верхние Ручьи начиналось не с радиолы и не с петухов, а с того, что завхоз клуба Пётр Ильич выходил на крыльцо почесать поясницу и оглядеть вверенную культуру. Культура стояла на месте: крашеная синей масляной краской, с фанерным щитом «Искусство принадлежит народу» и гипсовым гармонистом у клумбы, которому ещё на позапрошлые майские кто-то отломил нос. И вдруг Ильич обомлел. Прямо у входа, чинно поджав голенища, стояла пара сапог. Да не простых сапог — не отцовских керзачей в навозе, не болотников в ряске. Стояли резиновые сапоги термоядерного, победного, кумачового цвета! Блестели на солнце, как две начищенные свеклы, пахли новой фабричной резиной за три километра и были аккуратного такого, среднего размера — ни мужику-медведю на сорок пятый лапоть, ни первокласснику. Самый ходовой размер, аккурат тридцать восьмой с половиной. — Так-так… — Ильич присел на корточки, потрогал глянец пальцем. — Наследство. Чьё же это безобразие? Первым делом он пошёл трясти своих. Загляну

С рейсового автобуса на пыльную обочину сошёл человек. Ему было едва ли двадцать четыре, но ввалившиеся щёки, глубокая складка у рта и намертво выбеленные сединой виски старили его лет на двадцать. Война взяла за жизнь непомерную цену, выжегши всё прежнее дотла. Он шёл по знакомой деревенской улице медленно, тяжело опуская армейские ботинки. У родного дома остановился. Калитка вросла в сорную траву, окна смотрели мёртвой пустотой, из трубы не вился дымок. Из соседнего двора вышла тётка Маша с вёдрами. Глянула мельком, хотела пройти мимо, но вдруг замерла, вгляделась: — Степан?.. Господи… Стёпушка! Ведро со стуком покатилось по траве. От неё он и узнал всё — коротко, без жалости, отчего внутри окончательно всё онемело. Мать не вынесла известия: когда пришла казённая бумага «пропал без вести», её сердце не выдержало. Схоронили. А Варя прождала два года, плакала, а потом за ней стал ухаживать Серёжка — его лучший школьный друг. Поженились прошлой весной, ладно живут на том краю села. Ст

На втором этаже бабушкиного и дедушкиного дома была особенная дверь — массивная, тяжелая, с глухим щелчком защелки. Она открывала вход в наш личный летний рай: угловую остекленную веранду, которая на все каникулы становилась нашей спальней и штабом. Веранда огибала угол дома, поэтому окна шли сразу по двум стенам. С утра и до самого заката здесь гостило солнце: оно перетекало золотыми полосами по крашеным половицам, грело подоконники, но жарко не было никогда. Окна всегда держали распахнутыми настежь на улицу. Ветер с улицы то и дело подхватывал легкие ситцевые занавески, закрывавшие стекла лишь до половины, и они парусами выдувались наружу, впуская внутрь гуляющий сквознячок и запах нагретой листвы. Из-за этой спасительной прохлады бабушка так любила прилечь здесь на часок после обеда, пока полуденный зной плавил улицу. Обстановка на веранде была удивительной. На стене в простой рамке строго и загадочно глядела на нас «Неизвестная» Крамского — та самая дама в карете, на бархатных п

Свадьбу играли с размахом: загородный клуб, хрусталь, вышколенные официанты и респектабельная родня жениха из столичных кругов. — Алиночка, — ласково улыбнулась свекровь, — а папа твой почему не приехал? Мы так ждали. — Приболел сильно, давление… — легко соврала Алина, поправляя фату. — И на работе никак не отпустили, очень переживал. А сама сжалась от стыда. Она даже не позвала его. Побоялась, что отец — деревенский работяга в старом пиджаке, с въевшимся в ладони мазутом и простым говором — опозорит её перед этой публикой. Он с десяти лет растил её один: стирал платьица, неумело заплетал косички, брал двойные смены, чтобы у дочки было всё «как у людей». Себе лишней рубахи не купил — каждую копейку прятал на будущее для неё. А она постыдилась пустить его на порог. В разгар банкета ведущий позвал всех на улицу: — Молодожёны, у входа вас ждёт сюрприз! У парадной лестницы стояла новенькая белоснежная иномарка с пышным бантом на капоте. Гости удивлённо переглядывались, никто не признавалс

В Москву Марина уехала в двадцать три — с дешевым чемоданом и обещанием матери: «Я своё возьму, вот увидишь!» И взяла. Хватка у неё оказалась цепкая: бессонные ночи сменились собственным бизнесом, офисными панорамами, сделками и бесконечной гонкой. На себя времени не оставалось вовсе: ни семьи, ни подруг. «Вот встану крепко на ноги — тогда и поживу». Первые годы она ещё наведывалась летом. Привозила дорогие сервизы да чайники, которые мать бережно хранила в коробках на буфете. Потом визиты сошли на нет: «Мам, поставки горят… Мам, проверки… К осени точно буду!» Позже начались звонки на бегу: — Как ты? Денег я перевела, дров купи хороших! — Да есть всё у меня, доченька. Сама-то ела? Приехала бы… пирогов напеку. — Приеду, мам, вот контракт закрою! Потом бизнес шагнул за границу: Эмираты, Сингапур, часовые пояса, гостиницы. Звонки стали редкими: раз в месяц, потом в два. «Деньги на карте есть — значит, всё в порядке». Последние три месяца Марину так закрутило судебными спорами и перелетам

В сельсовет Трофим пришёл с утра, в чистой, но давно не глаженой рубахе. Постоял у двери, снял кепку и сказал секретарше: — Выдайте мне справку, что я человек хороший. Секретарша Лидка сначала подумала, что он шутит. Потом засмеялась. Председатель выглянул из кабинета: — Трофим, иди проспись. У нас тут не цирк. Справки выдаём о составе семьи, о земле, о коровах. А про хорошего человека — это не к нам. Трофим обиделся. Не громко, без ругани. Надел кепку и вышел. А через час уже ходил по деревне с тетрадным листком. Заходил в магазин, на почту, к кузнецу. Люди подписывались охотно, больше ради смеха. Один написал: «Хороший, когда трезвый». Другой поставил подпись и добавил: «Деньги не занимать». У магазина кто-то нарисовал рядом с фамилией кривую бутылку. Трофим на всё кивал и благодарил, будто ему оказывали большую услугу. К вечеру лист был весь исписан. Подписи стояли даже у тех, кто прежде с ним не разговаривал. Трофим аккуратно сложил бумагу, разгладил ладонью и снова пришёл в сельс