MARIKA

Двенадцать лет я была для неё не человеком. Я была ошибкой её сына. Когда мы с Андреем только поженились, мне было двадцать четыре. Молодая, влюблённая, с горящими глазами. Его мать, Людмила Сергеевна, встретила меня в своём идеально убранном доме с холодной, вежливой улыбкой. Уже тогда я почувствовала: меня здесь не ждали. Сначала всё было в рамках «лёгкой неприязни». Она критиковала мою готовку, мою внешность, мою манеру одеваться. «Ты бы хоть волосы нормально уложила, а то ходишь как сено». «Мой сын привык к другому уровню». «В нашей семье женщины не позволяют себе так выглядеть». Со временем это превратилось в настоящее психологическое уничтожение. Она могла позвонить и часами говорить Андрею, какая я бездарная хозяйка, как плохо веду дом, как мало зарабатываю. При детях могла сказать: «Бедные мои внуки, с такой матерью им не повезло». Когда я плакала, она смотрела с удовлетворением и добавляла: «Истеричка. Мой сын заслуживал лучшего». Андрей пытался защищать меня вначале, но со вр

Бабушка всегда говорила, что боится только одного — умереть в одиночестве. Я отмахивалась: «Ну что ты, бабуль, какая ерунда. Ты ещё всех нас переживёшь». А потом быстро переводила разговор на другое. Мне было 33, жизнь кипела — работа, ребёнок, муж, вечные дела. На бабушку времени почти не оставалось. Она жила одна в старой двухкомнатной квартире на окраине города. После смерти дедушки прошло уже девять лет. Я навещала её раз в две-три недели — привезу продукты, посижу час-полтора и убегаю. Она всегда провожала меня до двери с грустной улыбкой и тихо говорила: — Приезжай ещё, солнышко. Мне так одиноко без тебя… Я кивала, чмокала её в щёку и отвечала привычное: «Обязательно, бабуль. На следующей неделе». Следующая неделя почти никогда не наступала. Последний год её жизни она стала звонить чаще. Голос был слабый, дрожащий. — Юленька, приезжай пожалуйста… Мне очень плохо одной. Страшно. — Бабуль, я на работе завалена. Как только смогу — сразу приеду, — отвечала я, глядя на кучу бумаг на с

Я всегда думала, что знаю своего мужа лучше всех. Александр овдовел три года назад. Его жена Кристина разбилась на машине в сильный гололёд. Трагедия, о которой он говорил редко и всегда с болью в голосе. Я уважала эту боль. Не ревновала к памяти. Когда мы поженились, я даже оставила в гостиной её большую фотографию — красивую женщину с тёплой улыбкой. «Пусть остаётся, — сказала я. — Она часть вашей истории». Первые полгода нашего брака были счастливыми. Александр был заботливым, нежным, внимательным. Мы много путешествовали, строили планы, говорили о будущем. Я наконец-то почувствовала себя по-настоящему любимой. А потом начали приходить сообщения. Первый раз — ночью, с неизвестного номера: «Ты спишь в моей кровати. Тебе не стыдно?» Я подумала — ошибка. Ответила, что номер неверный. Но сообщения продолжались. Всегда по ночам. Всегда короткие, злые и очень точные: «Он до сих пор носит мою пижаму, когда тебя нет дома». «Ты для него просто удобная замена. Не надейся». «Он целует тебя, а

Когда мой муж Сергей объявил, что уходит к 26-летней девушке по имени Кристина, мне было 44 года. Двадцать два года брака растворились за один вечер. Он не стал особо церемониться. Просто сказал: — Я больше не могу жить с тобой. Ты стала скучной, старой и предсказуемой. А с ней я снова чувствую себя живым. Я стояла посреди кухни в старом домашнем халате и молчала. Слёзы пришли позже, когда за ним закрылась дверь. Первый месяц я почти не выходила из дома. Плакала, смотрела его старые фотографии, вспоминала, как мы когда-то были счастливы. А потом случилось то, чего я сама от себя не ожидала. Я перестала плакать. Начала ходить в спортзал, сменила гардероб, записалась к стилисту. Впервые за много лет я стала вкладывать время и деньги в себя. И чем лучше я выглядела, тем сильнее становилась внутри. А потом в мою жизнь вернулся Владимир Александрович — отец Сергея. Мы всегда хорошо относились друг к другу. Умный, сдержанный, с тяжёлым взглядом и глубоким голосом. Ему было 67 лет, но выгляде

Я всегда считала, что мне очень повезло с лучшей подругой. Мы с Оксаной дружили больше двадцати лет. С университета. Она была свидетельницей на моей свадьбе, держала моего сына на крестинах, знала все мои секреты и боли. Я доверяла ей больше, чем кому-либо в жизни. Поэтому, когда она сообщила, что выходит замуж, я искренне радовалась. Готовила речь, плакала от счастья, помогала выбирать платье. Её жених, статный и успешный мужчина по имени Дмитрий, мне тоже нравился. Я думала, что наконец-то и у неё всё сложится. Свадьба была роскошной — большой ресторан, живой оркестр, сотни гостей. Оксана выглядела потрясающе в белом платье с открытой спиной. Я сидела за столом для близких друзей и не могла перестать улыбаться. А потом началась традиционная часть с поздравлениями. Гости подходили к молодожёнам, говорили тёплые слова. Когда подошла моя очередь, я встала с бокалом шампанского, посмотрела на свою лучшую подругу и начала: — Оксанка, я так рада за тебя. Ты заслуживаешь самого лучшего. Спа

Когда я выходила замуж за Дмитрия, я знала, что у него есть сын. Семилетний Ваня. Мать мальчика умерла от рака пять лет назад, и Дмитрий воспитывал его один. Я говорила себе, что готова стать хорошей мачехой. Что я справлюсь. Но я не справилась. С самого первого дня Ваня меня раздражал. Не тем, что делал что-то плохое — нет. Он был тихим, вежливым, даже слишком послушным ребёнком. Но он просто был. Всегда рядом. Со своими грустными глазами, с вопросами, с потребностью во внимании. Когда он звал меня «мама», у меня внутри всё сжималось. Я улыбалась, гладила его по голове и отвечала: «Да, солнышко». А про себя думала: «Лучше бы тебя не было». Я ненавидела себя за эти мысли. Но они возвращались снова и снова. Вечером, когда Дмитрий приходил с работы, Ваня бросался к нему с криком «Папа!». Они обнимались, смеялись, рассказывали друг другу, как прошёл день. А я стояла в стороне и чувствовала себя третьей лишней в собственной семье. Мне хотелось, чтобы всё было как раньше — только я и Дмитри

Это была самая красивая и одновременно самая странная свадьба в моей жизни. Меня пригласила подруга невесты — мы когда-то вместе работали. Сказала: «Будет шикарно, отказываться нельзя». Я не особо хотела идти, но купила новое платье цвета тёмного изумруда, сделала красивую укладку и решила, что просто хорошо проведу вечер, потанцую и вернусь домой. Когда я приехала в этот огромный загородный ресторан, всё уже сияло. Белые цветы, хрусталь, живая музыка. Невеста — роскошная блондинка в пышном платье — выглядела как с обложки журнала. А жених… Жених стоял чуть в стороне и смотрел в одну точку. Высокий, с тёмными волосами и очень усталыми глазами. Когда наши взгляды случайно встретились, он чуть заметно кивнул, как будто мы были знакомы. Я улыбнулась в ответ — просто из вежливости. Весь вечер я чувствовала себя немного чужой. Сидела за столом с незнакомыми людьми, пила шампанское и наблюдала. А он… он всё время был где-то рядом. То проходил мимо, то стоял у бара. Несколько раз я ловила на

Каждую весну, как только с полей сходил последний снег, и земля начинала пахнуть сыростью, дед Андрей доставал из старого сарая жестяную банку с краской. Это происходило всегда в один и тот же день. Даже если с утра моросил дождь, даже если по ночам ещё ударяли заморозки, а ветер был таким холодным, что хотелось снова затопить печь. Он всё равно надевал старую потёртую куртку, брал кисть, небольшую деревянную табуретку и выходил к калитке. Она была самой обычной — деревянной, немного перекошенной от времени, со скрипучими петлями и кованой ручкой, которую дед когда-то выковал сам. За долгие годы её не раз приходилось подправлять: где-то заменить доску, где-то вбить новый гвоздь, где-то укрепить перекладину. Но неизменным оставалось одно. Каждую весну калитка становилась одного и того же цвета. Не зелёного. Не голубого. А какого-то странного, необычного оттенка, который трудно было назвать, одним словом. На солнце он казался прозрачным, словно морская вода у самого берега. В пасмурную п

Я до сих пор помню тот день, когда впервые переступила порог их дома. Мне было 26, я держала за руку своего будущего мужа Серёжу и старалась улыбаться как можно естественнее. А она, Валентина Петровна, стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и вместо приветствия сказала: — Ну что, эта пришла? Серёжа тогда засмеялся, будто это была шутка. Я тоже попыталась улыбнуться. Но уже тогда внутри что-то неприятно кольнуло. Так и повелось на следующие десять лет. Для неё я так и осталась «эта». «Эта опять суп недосолила». «Эта детям сладкое даёт». «Эта мои кастрюли не так поставила». «Эта вообще меня не уважает». Я пыталась по-разному. Сначала угождала: пекла её любимые пироги, спрашивала рецепты, звонила, поздравляла. Потом злилась и огрызалась. Потом просто молчала и терпела. Ничего не работало. Она находила в каждом моём действии подвох. Особенно тяжело было после рождения детей. Когда я лежала после тяжёлых родов, она пришла в палату и вместо «как ты?» сказала: — Ну хоть мальчика родил