История в личностях

Они были похожи как близнецы. Одинаковые бороды, одинаковые глаза, одинаковая военная выправка. Когда в 1894 году английский принц Георг гулял по петербургским улицам, за ним, по воспоминаниям современников, увязывалась толпа — горожане были уверены, что это молодой русский царь. Двоюродные братья смеялись над этим. Переодевались в одежду друг друга, разыгрывали окружающих. Они не подозревали, что однажды их внешнее сходство окажется единственным, что у них останется общего. История Николая II и Георга V — это не история предательства. Это история двух человек, каждый из которых сделал выбор. И оба выбора оказались правильными. И оба — невыносимыми. Их матери, датские принцессы Дагмар и Александра, дружили с детства так, как умеют дружить только сёстры, выросшие в одной комнате. Вместе заправляли кровати, менялись платьями, знали друг о друге всё. Потом одна стала российской императрицей Марией Фёдоровной, другая вышла замуж за британского короля. Тысячи миль разделили их — но не разлу

Январским утром 1741 года правительница Российской империи впервые за шесть лет тщательно укладывала волосы. Не для официального приёма. Не ради государственных дел. Ради мужчины, которого у неё отняли — и которого она так и не смогла забыть. Это история о том, как одна из самых могущественных женщин своего времени так и не смогла стать счастливой. Хотя, казалось бы, у неё было всё. Анна Леопольдовна появилась на свет в 1718 году в далёком Ростоке — от брака царевны Екатерины Иоанновны с герцогом Мекленбург-Шверинским. Брак был несчастливым с самого начала. Отец — деспот и самодур, мать — женщина с характером, не желавшая мириться. До четырёх лет девочка росла при немецком дворе. Потом мать решилась на развод и увезла дочь в Россию — в подмосковное Измайлово, под присмотр бабушки-царицы Прасковьи Фёдоровны. Маленькая принцесса оказалась разом в двух мирах — и ни в одном не была своей. В двенадцать лет её забрала к себе тётя — императрица Анна Иоанновна. Петербургский двор тех лет пред

Она стояла на палубе в шляпе, украшенной каскадами живых цветов, и смотрела на молодого мичмана. Он был весёлым, добрым, совершенно обычным. И именно это делало его совершенно недостижимым. Семья Николая II проводила на императорской яхте «Штандарт» недели. Здесь снимались, играли в игры, смеялись. Здесь влюблялись. И здесь же узнавали, что влюбляться — нельзя. 10 сентября 1906 года шотландский путешественник Джон Фостер Фрейзер получил редчайшее разрешение: снять царскую семью на плёнку. Фильм он вывез в Англию для своих лекций — и именно благодаря ему мы сегодня можем увидеть эти кадры. На одной палубе Николай II и Александра Фёдоровна бросают кольца на размеченное полотнище. Игру эту царь в своём дневнике называл Bull — что-то среднее между английским и французским булем. После удачной серии бросков Николай выигрывает. Императрица обиженно разворачивается и немедленно требует реванша. Удивительная сцена. Нервная, болезненная Александра Фёдоровна, которую современники описывали как

За пятак купить красный шарик. Выпустить его в зимнее небо на глазах у ревущего приятеля. Получить трёпку от отца. И через сорок лет, в темноте у царского поезда, стрельнуть у того же приятеля папиросу и спросить: «Вы помните воздушный шарик?» Это история о двух мальчишках, которые зарыли договор о вечной дружбе под деревом в Аничковом саду. А потом один из них стал императором — и это всё изменило. Лето 1939 года. Французская Ривьера. Писатель-эмигрант Илья Сургучёв случайно разговорился с высоким сухим стариком первоклассной офицерской выправки. Старик оказался русским полковником Владимиром Оллонгреном — человеком, который в детстве дрался с будущим царём России. Они сели на заборчик, закурили. И полковник начал рассказывать. В 1875 году Александра Петровна Оллонгрен, классная дама Коломенской гимназии, получила необычное приглашение: будущая императрица Мария Фёдоровна звала её в Аничков дворец учить грамоте великих князей. Семилетнего Николая и пятилетнего Георгия. Ники и Жоржика.

Есть кадры, которые не должны были уцелеть. Императрица Александра Фёдоровна лично просмотрела плёнку и велела вырезать всё, где её муж, по её словам, «терял императорское достоинство». Николай валялся в снегу. Проигрывал дочерям в перетягивании каната. Смеялся так, что, видимо, это выглядело совсем не по-царски. И вот что интересно: именно эта цензура превратила оставшиеся кадры в нечто по-настоящему ценное. Потому что то, что уцелело — это уже не официальная хроника. Это домашний фильм. Живой, тёплый, немного смешной. История, в которой самодержец всероссийский крутится на самодельной карусели, а все вокруг хохочут. В 1916 году шотландский писатель, журналист и путешественник Джон Фостер Фрейзер приехал в Россию и получил разрешение вывезти уникальные съёмки в Англию — для показа на своих лекциях. Что именно показывала эта плёнка, можно только частично восстановить по тому, что на ней осталось. Остальное Александра Фёдоровна унесла с собой в виде обрезков. И всё же то, что уцелело,

Одиннадцатое января 1896 года. Зимний дворец сверкает огнями, хрусталём и камелиями в полный рост. Придворный оркестр в алых мундирах готовится к полонезу. Две с половиной тысячи гостей в парадных нарядах ждут выхода молодого императора. А он в это время мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Николаю II на тот момент — двадцать семь лет. Корону он носит тринадцать месяцев. Дочери Ольге — два месяца от роду. Его жена Александра Фёдоровна терпеть не может балов и открыто предпочитает им тихие вечера дома, с мужем и младенцем. Но положение обязывает. Вот она, главная ловушка царской жизни: ты можешь управлять судьбами миллионов, но не можешь отменить собственный банкет. Подготовка к первому Большому балу началась уже в первых числах января. Просторные анфилады Зимнего дворца наполнились суетой, запахами горячей кухни и ароматами оранжерейных цветов. Журнал «Всемирная иллюстрация» потом напишет о Николаевском зале с его исполинскими камелиями в цвету, о золотой балюстраде на эстрад

Она грызла кедровые орешки и выплёвывала скорлупу прямо в волны Неаполитанского залива. Наряженная по французской моде, в мушках и фижмах — и при этом совершенно та же, что сидела когда-то на завалинке с дворнёй. Рядом сидел царский сын. Наследник российского престола. Беглец. Это не романтическая история о любви, которую разлучили. Это история о том, как рыжеволосая крестьянка оказалась умнее всех мужчин в этой цепочке — включая самого Петра Великого. Царевич Алексей был полной противоположностью своего отца. Пётр — двухметровый реформатор, человек войны и воли. Алексей — тихий, пацифистски настроенный, любил музыку, церковные песнопения, интересовался западной культурой, ценил старинные русские обычаи. Он хотел заниматься хозяйством, а не завоёвывать Балтику. Когда Пётр попытался вовлечь сына в Северную войну, Алексей отказался. Прямо. Открыто. Это было равносильно самоубийству в политическом смысле. Царь написал сыну письмо-ультиматум: либо присоединяйся к военному походу, либо нем

Он был наследником Российской империи. Она — женой французского офицера в тропическом Сайгоне, на семь лет старше его, с тремя детьми и мечтой вырваться хоть куда-нибудь из этой жары. Танцевали они три часа подряд. А потом он уехал и, судя по всему, даже не вспомнил её имени. Но история эта — не о нём. Март 1891 года, двадцать первая неделя Восточного путешествия цесаревича Николая. Фрегат «Память Азова» медленно поднимается вверх по вьетнамской реке. На борту — слоны, пантеры, чёрные малакские тигры, тропические птицы и две белых обезьяны. Подарки от восточных правителей. Корабль напоминает Ноев ковчег, только с гербом Российской империи. Двадцатидвухлетний Николай стоит на палубе, зевает и думает о том, вернётся ли сегодня боль в желудке после очередного острого обеда. За пять месяцев странствий он видел столько всего, что совершенно утратил способность удивляться. Египет, Индия, Цейлон, Японское море. Рубины, минареты, альмеи в прозрачном муслине, танцующие перед аристократами Луксо

В сентябре 1801 года в Успенском соборе Московского Кремля происходило нечто, чего придворные не видели никогда. Александр I возложил на голову своей супруги императорскую корону. По протоколу она должна была опуститься перед мужем на колени. Она не опустилась. Елизавета Алексеевна стояла. Прямо, спокойно, без вызова — но и без тени намерения подчиниться ритуалу. Корону приняла стоя. Придворные переглянулись. Александр — промолчал. И этот момент, который можно было бы счесть случайностью или забыть, оказался точным портретом всей её жизни при русском дворе. Она была немкой по рождению — принцесса Луиза Баденская, привезённая в Россию четырнадцатилетней девочкой. Её крестили в православие, дали новое имя, обучили языку. Двор ждал покорности — нежной, украшенной и удобной. Покорности не вышло. Не громкой строптивости, не скандалов, не борьбы за власть. Елизавета выбрала кое-что поинтереснее: она просто жила по собственным правилам, пока весь остальной двор жил по чужим. И вот тут истори

Однажды к воротам петербургского госпиталя подъехала карета с императорскими гербами. Весь медперсонал высыпал на крыльцо. Оттуда вышел молодой офицер в гусарском мундире и протянул молоденькой медсестре изящную сумочку с эмалью — работы самого Карла Фаберже. На ней были выгравированы инициалы «Е.Д.». Медсестра смутилась. Она не ждала подарков. Она вообще ждала писем совсем другого человека. Но письма так и не пришли. История Екатерины Десницкой — это не история о любви к принцу. Это история о том, как одно предательство толкает человека навстречу другому, как чужая корона оказывается не наградой, а клеткой — и как достоинство иногда требует уйти, оставив за собой всё, включая сына. Катя родилась в семье, которую жизнь лишила опоры дважды. Отец, Иван Десницкий, был человеком выдающимся: выходец из семьи сельского дьячка, он сам дослужился до председателя окружного суда, получил дворянское звание. Шестеро его детей ни в чём не знали отказа. Но в 1882 году он овдовел, женился повторно —