Расцвет и падение османов

Поздний вечер опустился на мыс Сарайбурну, когда резной деревянный арба с золочёными вензелями остановился у Ворот Приветствия. Айше Султан, внучка валиде, вышла из паланкина без помощи слуг — это было нарушением протокола, но ей было не до этикета. Ванийские кружева её яшмака трепетали на ветру с Золотого Рога, а глаза, подведённые коптящим сурьмой, выдавали бессонную ночь. Она скользнула Первый двор, минуя ряды балтаджи, которые замерли в глубоком поклоне. Что-то сжалось у неё под рёбрами. Каждый камень здесь помнит шаги её бабки — женщины, чьё имя заставляло дрожать диванов от Буды до Мекки, но сейчас Айше султан нуждалась не в грозной валиде султан, а в той, кто помнит запах оливкового мыла и молока. В гареме, в личных покоях валиде Эметуллах султан, горели только две свечи в голландском фарфоре. Старая султанша, одетая в простое полотняное энтари, перебирала янтарные чётки, когда внучка, забыв о поклонах, упала на шелковые подушки у её ног. — Валиде... — голос Айше султан с

День только начинался. Солнце едва коснулось цветного витража в верхней части окна, разбросав по потертому ковру осколки рубинового и сапфирового света. В комнате для занятий пахло старой бумагой, чернилами и застоявшейся пылью — запахом попыток воспитать из мальчиков повелителей. Оба шехзаде, замершие у низкого столика с каллиграфией, знали: смена наставников в их возрасте — не прихоть султана, а проверка. Двери бесшумно открыл главный евнух гарема. Он не вошел, а вплыл, сделав знак рукой. Первым, чуть наклонив седую голову шагнул Кираз ага. Он не был стар в привычном смысле — скорее выжжен временем. Его лицо напоминало выцветший пергамент: острые скулы, глубокие морщины у губ (привычка постоянно поджимать их в нитку) и глаза цвета мутного янтаря, которые видели сквозь вещи. Кираз ага носил строгий темно-синий кафтан, без единого украшения, даже чалма его была намотана с пугающей геометрической точностью. Он замер на пороге, не дойдя до ковра два шага, и поклонился ровно настоль

Ибрагим говорил спокойно, даже лениво, но в каждом его слове чувствовалась сталь. — Я советую Вам, повелитель, дать каждому из шехзаде своих людей, — посоветовало султану Ахмеду — Не просто слуг. Наставников. Тех, кто будет рядом всегда: и во время уроков, и за едой, и когда они лягут спать. Он сделал паузу, позволив тишине повиснуть в зале. — Эти люди будут учить их Корану, этикету, военному делу. Но главное — они будут учить их послушанию. Каждый шаг принцев, каждое слово, каждый взгляд — под Вашим присмотром. Они больше не дети. Они — инструменты. А инструменты не должны иметь тайн от того, в чьей руке находятся. Падишах усмехнулся: — Ты так заботишься о моих племянниках. Хотя ты прав, Ибрагим. Как иначе уберечь их от заговоров, от льстецов и предателей, которые могут их погубить? Пусть лучше всегда чувствуют мою тень за спиной, чем однажды увидят солнце без неё. Он замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнуло то, что невозможно было назвать ни любовью, ни злобой — только

Осенний лес дышал прохладой и тайной. Султан Ахмед, облачённый в тёмно-синий кафтан, расшитый тонкими золотыми нитями, шёл по узкой тропе в окружении верных людей. С правой стороны шагал его давний друг и советник Ибрагим — человек проницательный, чьи мысли всегда оставались за семью печатями. Слева и чуть позади держались два молодых шехзаде, племянники султана Махмуд и Осман: их взгляды были почтительны. Внезапно на пути, словно возникнув из туманной дымки между чинарами, показалась сгорбленная фигура. Старый дервиш в лохмотьях, с длинной седой бородой, спутанной колючками, стоял неподвижно. Его посох, казалось, врастал в землю. Ибрагим первым шагнул вперёд, обменялся с нищим коротким, почти незаметным взглядом и что-то беззвучно вложил в мозолистую ладонь. Дервиш чуть кивнул. Когда султан Ахмед поравнялся со старцем, тот внезапно заговорил — голосом, похожим на скрежет камней: — Падишах, повелитель двух морей и двух континентов, берегись. Твоя собственная юная кровь, которую т

Покои Валиде Эметуллах султан. Тишина нарушена лишь мерным журчанием фонтана. Двери с грохотом распахнулись. Внутрь, не дожидаясь доклада, ворвалась верная служанка — та, чьи глаза и уши всегда были открыты для госпожи. Её лицо было белее мрамора. — Моя повелительница, — голос Дильхаят калфа дрожал от смеси страха и возмущения, — в хаммаме только что случилось нечто ужасное. Эметуллах султан поправлявшая чётки, замерла. Её взгляд, острый как кинжал, вонзился в говорящую. — Говори. — Хатун Рабия Шерми… — служанка запнулась, подбирая слова. — Она едва не лишилась жизни. Бану султан в припадке гнева ударила ее и та упала на мраморный пол. Слава Аллаху Рабия Шерми хатун жива. Ледяное спокойствие Валиде Эметуллах султан вмиг улетучилось. Она резко поднялась, и парча её платья тяжело опала складками. — Позвать её. Немедленно. Бану султан ко мне!!! Когда Бану, всё ещё раскрасневшаяся после хаммама, с высоко поднятой головой вошла в покои и поклонилась, Валиде султан гневно смотрела на нее

Утро. Сквозь резные перламутровые ставни льётся мягкий свет, чертя золотые полосы на шелковом серайе. В углу курится бронзовый бухурдан с ладаном. Валиде Эметуллах султан, женщина с властным, но усталым лицом, сидит на низкой софе. В её руках — расшитый жемчугом платок. Перед ней, склонившись, стоят двое. Старая Афифе калфа — высохшая, как осенний лист, с белыми, как хлопок, волосами, убранными под накрахмаленный колпак. Старый Джафер ага — сгорбленный, с седой бородой, которую он трепетно холодит. Валиде султан мягко, но с прощальной грустью произнесла: — Афифе, ты была и остаешься моей верной служанкой. Ты преданно и верно служила мне и на баго династии все эти годы. Я горжусь тобой и уважаю тебя. Афифе всхлипывает, прижимая платок к лицу, но не смеет поднять глаз. Валиде султан поворачивая голову к Джаферу аге, сказала: — А ты, верный пёс. Спина больше не держит тебя? В прошлый дождь я видела, как ты опирался на стену, когда никто не смотрел. Джафер, ты самый верный слуга мой.

Стамбул 1713 год. В гареме, где каждый шаг отмерян веками традиций, дни текли, как ртуть — их форму невозможно удержать. Визири сменялись быстрее, чем времена года в садах Эдирне: сегодня благосклонность, завтра — шёлковый шнурок. На фоне этого круговорота шехзаде Махмуд казался застывшим в янтаре юности. Ему исполнилось семнадцать. Четыре года назад он был робким мальчиком. Теперь его плечи раздались в латах, а на скулах проступила та жесткая челюсть, что так напоминала его отца покойного султана Мустафы. Махмуд уже не бежал по мраморным переходам — он шествовал. Он научился читать не только Коран и стихи, но и бесконечную вязь дворцовых интриг. В его глазах появилась та тяжелая осознанность, которая бывает у людей, знающих, что завтрашний день может подарить трон — или навсегда запереть в «Клетке». А рядом, точно быстрый ручей, бурлил четырнадцатилетний шехзаде Осман. Он был сгустком живой, нерастраченной энергии империи. Если Шехзаде Махмуд вбирал в себя величие прошлого, то шехз

Солнце стояло уже высоко, заливая золотом узкие улочки Стамбула. С утра по всему маршруту следования султана расстелили бархатные дорожки, а глашатаи объявили народу, что сегодня повелитель правоверных почтит мечеть Сулеймание своей молитвой. Шехзаде Махмуд, сын покойного султана Мустафы, нервно поправил край своего кафтана. Его дядя, султан Ахмед, взглянул на племянника спокойно и строго. — Держись ровно, Махмуд, — тихо сказал султан, поправляя зелёную чалму на тюрбане юноши. — Ты — сын моего брата. Твоя кровь — моя кровь. Сегодня я пожелал чтоб ты вместе со мной отправился на пятничную молитву в мечеть Сулеймание. Они выехали из ворот Топкапы в окружении сипахов и янычар. Впереди шли пешие стражи, расчищая путь и выкрикивая: «Дестууур! Султан Ахмед Хан Хазретлери!!! Дайте дорогу тени Аллаха на земле!» Султан Ахмед, как всегда, восседал на белоснежном коне с незыблемым достоинством, принимая поклоны как данность, как воздух. А за ним, чуть левее, ехал шехзаде Махмуд. Вначале

Тяжелые парчовые занавеси покоев Валиде Эметуллах султан едва колыхались от вечернего сквозняка. Султан Ахмед вошел без стука — верный признак того, что мысли его были заняты другим. Он поцеловал матери руку, но взгляд его блуждал где-то в стороне. — Материнское сердце чует неладное, — не поднимая головы от вышивки, произнесла Валиде султан — Говори. — Бану остается во дворце, — тихо, но твердо сказал падишах. Валиде султан замерла. Игла застыла в воздухе. Медленно, словно ледяная гора, она подняла глаза на сына. — Ты... ослушался меня? — голос её звенел, как тетива перед выстрелом.- Ведь она предательница. — Я подумал и решил, что так будет лучше для всех. — Лучше?! — Валиде резко встала, выронив рукоделие. — Эта женщина — отрава! Она застилает тебе разум, как утренний туман застилает долину. Я видела, как она смотрит на тебя — не как на султана, а как на свою игрушку. Ты не можешь оставить ее во дворце после случившегося, гарем не так поймет. Этим ты разрушаешь многовековые ус

В покоях султана Ахмеда царил полумрак. Сквозь резные мраморные решетки едва пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая персидские ковры в цвет запёкшейся крови. Султан сидел на низком диване, откинувшись на парчовые подушки, которые уже не казались ему мягкими. На рядом сидела пятилетняя Фатьма-султан. Тяжёлая парча её кафтана холодила руки отца, но он не отпускал её. Он гладил её по густым волосам, каждый раз натыкаясь пальцами на шёлковую ленту, которой были стянуты её косы. — Доченька моя луноликая,— тихо сказал он, но девочка не подняла головы. Фатьма уткнулась носом в вышитую золотом подушку на коленях отца. Её тонкие пальцы судорожно сжимали край его кафтана. — Отец, — её голос прозвучал глухо, срываясь на детский шёпот. — Матушка сказала, что мы уедем. Что мы расстанемся с этим дворцом. Ей грустно, она плакала ночью, когда думала, что я сплю. Я никогда не увижу больше тебя, отец? Матушка сказала, что братик останется во дворце. Она подняла голову, и султан Ахмед увидел