Интересные истории

Говорят, что деньги портят человека. Но иногда они делают его ещё хуже, чем он был. Аркадий Львович Соболев был тому живым подтверждением. Он унаследовал от отца завод, от деда — квартиру в центре, от матери — связи в высшем свете, а от себя лично — непомерное самолюбие и страсть к унижению тех, кто от него зависел. Он любил смотреть, как люди краснеют, как опускают глаза, как бормочут что-то невнятное в ответ на его колкости. Это было его маленьким развлечением, его личным театром, где он был и режиссёром, и главным зрителем. Идея пришла к нему в четверг, когда он сидел в гостиной своего особняка и листал светскую хронику. На развороте красовалась фотография с прошлого аукциона: дамы в бриллиантах, мужчины в смокингах, бокалы шампанского. И подпись: «Элитный закрытый аукцион антиквариата. Только для избранных». Аркадий усмехнулся. «Избранные» — это те, у кого есть деньги. А деньги есть у него. Значит, он может привести туда кого угодно. Хоть дворника. Хоть прачку. Прачка. Мысль был

Дом на окраине посёлка стоял особняком, окружённый старыми яблонями и покосившимся забором. Соседи давно махнули на него рукой: хозяйка, Анна Матвеевна, вдова, жила тихо, ни с кем особо не общалась, ходила в магазин с авоськой и разговаривала сама с собой. «Блаженная», — говорили одни. «Одинокая, вот и чудит», — вздыхали другие. А когда её внук, молодой парень по имени Дима, завёл сомнительные знакомства и начал водить в дом каких-то мутных типов, соседи и вовсе перестали здороваться. Мол, что с них взять. Тем вечером в доме было шумно. Дима привёл троих. Старший, по кличке Штырь, сидел на продавленном диване и листал на телефоне фотографии чужих машин. Двое других, Лёха и Гоша, курили в форточку и ржали над чем-то своим. Анна Матвеевна хлопотала на кухне, грела чайник. Она не любила этих гостей, но внука не перечила: он был единственным, кто остался от дочери, которая уехала в город и забыла дорогу домой. — Бабка, — крикнул Штырь, не отрываясь от телефона. — Чай-то будет? — Сейчас

Он сидел в кресле у окна и смотрел на улицу. Делал он это каждый день, с утра до вечера, уже третий год. С тех пор, как перестал выходить из дома. С тех пор, как ноги стали плохо слушаться, а потом и вовсе отказались нести его дальше порога. Врачи говорили — возраст, износ, ничего не поделаешь. Дочь говорила — папа, тебе нужен покой, не перенапрягайся. А он смотрел в окно и видел двор, лавочку у подъезда, тополь, который он сам посадил сорок лет назад, и думал о том, что покой — это не то, что ему нужно. Его звали Николай Петрович. Николаем. Колей его звала только жена, которая ушла пять лет назад, тихо и незаметно, как уходят люди, прожившие долгую жизнь и уставшие от неё. Она умерла во сне, и он проснулся утром рядом с ней, уже холодной, и долго не мог понять, почему она не отвечает на его вопрос о том, будет ли он сегодня чай. После её смерти дом стал слишком большим и слишком тихим. А потом и ноги отказали. И дом стал ещё и слишком высоким — лестница на второй этаж превратилась в

Ирина всегда любила лес. С детства, ещё когда её, маленькую, отец брал с собой за грибами, она чувствовала в этих зелёных сумерках какое-то первобытное спокойствие. Здесь не было суеты, не было телефонов, не было бесконечных рабочих звонков мужа, которые разрывали их тихие семейные вечера. Здесь были только шорох листвы, пение птиц и запах хвои, от которого кружилась голова и становилось легко-легко. В то утро она встала рано, ещё до рассвета. Сергей спал, отвернувшись к стене, и его дыхание было ровным и глубоким. Она тихонько оделась, собрала корзинку, проверила, на месте ли термос с чаем, и выскользнула за дверь. У них был дом в посёлке, в двух часах езды от города, и каждые выходные они сбегали сюда от шумной столичной жизни. Сергей называл это «перезагрузкой», а Ирина — «возвращением к себе». Лес встретил её прохладой и тишиной. Она шла по знакомой тропинке, которую знала наизусть, останавливаясь, чтобы сорвать крепкий подосиновик или полюбоваться на семейство лисичек, притаивш

Она стояла в прихожей с его сумкой в руках и не могла поверить, что это происходит с ней. Двадцать лет брака. Трое детей. Дом, который они строили вместе, вкладывая каждую копейку, каждые выходные, каждую мечту. И вот теперь — сумка. Собранная. Стоящая у двери. А он — Валера — стоял напротив, отводил глаза и говорил слова, которые должны были, видимо, как-то оправдать его предательство, но звучали только хуже. — Ты пойми, Люд, я не могу больше. Ты… ты стала другая. Всё не то. И потом, кому ты с тремя детьми нужна, старая развалина? А у меня ещё жизнь впереди. «Старая развалина». Ей было сорок два. Она родила ему троих — сына и двух дочек. Она вставала в шесть утра, чтобы успеть собрать всех в школу и садик, приготовить завтрак, а потом бежала на работу — кассиром в супермаркете, потому что его зарплата вечно «не дотягивала». Она штопала его носки, гладила его рубашки, готовила его любимые котлеты. Она отказывала себе в новых сапогах, чтобы купить ему удочку, о которой он мечтал. И т

Говорят, что деньги не пахнут. Но в случае с Аркадием Вельским они не просто не пахли — они благоухали. Благоухали дорогим парфюмом, кожей салона «Майбаха» и свежесваренным кофе из кофемашины, установленной в его личном кабинете на сороковом этаже стеклянного небоскреба. Аркадий был тем самым миллионером, о которых пишут в журналах «Форбс» — правда, не на обложке, а где-то в середине списка, но всё же. У него было всё: яхта, которая была больше некоторых деревень, коллекция швейцарских часов, каждый из которых стоил как квартира в Москве, и одиночество. То самое, липкое, дорогое одиночество, которое не лечится ни шампанским «Дом Периньон», ни поездками на Мальдивы. И вот в один прекрасный вторник, когда Аркадий особенно остро ощущал пустоту своего идеально спроектированного мира, его верный водитель и по совместительству философ Петрович, выходец из глубинки, обронил фразу: — А вот у нас в Козюлино, Аркадий Ильич, доярка Зойка была. Так она любого миллионера за пояс заткнёт. И поёт,

Анна стояла в коридоре с пакетами из магазина в руках и не могла пошевелиться. Она вернулась раньше, чем планировала. Обычно по субботам она ездила к матери — помочь с уборкой, приготовить на неделю, просто побыть рядом. Но сегодня мать почувствовала себя лучше и отпустила её домой со словами: «Иди, Аня. Иди к своему мужу. Нечего тебе тут со мной сидеть». И Аня поехала домой. Не предупредила. Решила сделать сюрприз. Сюрприз получился не у неё. У него. Дверь в кабинет мужа была приоткрыта. Анна услышала голос — низкий, вкрадчивый, тот самый голос, которым Сергей обычно разговаривал по телефону, когда думал, что его никто не слышит. Она не собиралась подслушивать. Она просто остановилась. На секунду. Чтобы понять, с кем он говорит. А потом услышала фразу, которая пригвоздила её к полу. — Жена не знает, что я переписал квартиру на твою дочь, — сказал Сергей. — Она вообще ничего не знает. Думает, что мы живём в моей квартире, которую я купил до брака. А я её давно переоформил на Кристи

Григорий Петрович Савельев считал себя мужчиной видным. Высокий, широкоплечий, с громким голосом и привычкой хлопать собеседника по плечу так, что тот приседал. Ему было сорок два, он работал прорабом на стройке, получал прилично и любил об этом рассказывать. Особенно под пиво, в компании друзей, в гараже у своего друга Кости. В тот вечер они сидели втроём: Григорий, Костя и ещё один приятель, Валерка. Пиво было холодным, вобла — солёной, разговор — мужским. Говорили о женщинах. Точнее, жаловались на них. — Моя-то, — говорил Костя, — вчера опять скандал закатила. Говорит, я мало внимания уделяю. А когда мне внимание уделять? Я на работе с семи до семи. — Это ещё что, — подхватил Валерка. — Моя в магазин пошла, потратила пять тысяч. На что? На какие-то кремы. Я говорю: «Ты что, кремом жрать будешь?» А она обиделась. Григорий слушал и снисходительно улыбался. У него была своя история, и он любил её рассказывать. Особенно когда выпьет. — А вот моя, — сказал он, откидываясь на спинку

Виктор Павлович Ребров, генеральный директор строительного холдинга «Монолит-Инвест», был человеком жёстким, но справедливым. Он привык, что подчинённые его побаиваются, партнёры уважают, а проблемы решаются звонком. В то утро он ехал в офис на своём чёрном «БМВ», пил кофе из термоса и слушал новости по радио. Настроение было ровным — до тех пор, пока на заднем сиденье не завибрировал телефон. Телефон был не его. Это был служебный аппарат, который он накануне забрал у своего водителя, Артёма. Артём отпросился на два дня — у него заболела мать, — и Виктор Павлович великодушно разрешил ему взять выходные, оставив служебную машину с водителем из гаража. Но телефон Артём забыл в машине. И теперь на этот телефон пришло сообщение. Виктор Павлович не собирался читать. Он вообще не любил лезть в чужие дела. Но экран загорелся, и сообщение всплыло целиком — без запроса пароля, потому что Артём, видимо, не озадачивался настройками безопасности. Текст был коротким: «Артём, я не могу больше. Он

Сергей был из тех мужчин, которые свято верят, что мир держится на их плечах. У него была простая и стройная теория: он работает, он приносит деньги, он решает, он содержит семью. Всё остальное — детали. Жена, дети, дом — это тыл, который должен быть надёжным, тёплым и, главное, благодарным. Сергей работал начальником отдела в крупной логистической компании. Зарплата у него была приличная — двести тысяч рублей в месяц. По его меркам, это была вершина. Он любил повторять: «Я вас всех кормлю, а вы должны это ценить». Аня, его жена, кивала. Она всегда кивала. Тихая, спокойная, с мягкими руками и добрыми глазами. Она работала... где-то. Сергей точно не знал где. Она говорила, что в какой-то конторе, администратором. Зарплата — тридцать тысяч. Ерунда по сравнению с его двумястами. Он даже иногда подшучивал над ней: «Ну что, администратор, много наработала?» Аня улыбалась и отвечала: «Немного. На косметику хватает». И Сергей был доволен. Всё было правильно. Он — добытчик. Она — хранительни