Милькины рассказы

Я не помню удара. Помню только, как мир вдруг раскололся на ослепительный свет и скрежет металла, а потом — тишину. Тягучую, ватную, в которой не было ни боли, ни страха. Только тёплое течение, мягко подхватившее меня и понёсшее куда-то — прочь от тела, оставшегося в покорёженной машине. Я плыл в этом сумрачном потоке неизвестно сколько времени, пока берега не начали сгущаться в очертания. Туман рассеялся, и я увидел реку. Не ту, что у нас под городом, а какую-то удивительно прозрачную, с зеркальной гладью, в которой отражалось небо неземной глубины. На низком берегу, на коряге, сидел человек в старой штормовке и кепке, низко надвинутой на глаза. Он держал удочку, поплавок замер неподвижно на гладе реки. Я узнал его сразу, ещё до того, как он повернулся. Папа. Мой отец, умерший пять лет назад от инфаркта. При жизни он не мог прожить и выходных без того, чтобы не уйти на рассвете с удочками, и меня, маленького, таскал с собой. Мы сидели на берегу, жевали бутерброды с колбасой, слушали,

Вот история, которую я рассказываю только самым близким. Потому что до сих пор сама не до конца в неё верю, но факты — упрямая вещь. Я закончила институт весной. Двадцать один год, диплом бухгалтера, и никакого опыта. Родители жили в другом городе, денег впритык, а мне нужно было снимать квартиру, платить за проезд и вообще как-то выживать. Я разослала резюме во все возможные места. Откликов было мало, в основном вежливые отказы: «Без опыта, к сожалению, не можем». И тут — чудо. Мне позвонили из компании, которая только что открылась в центре города. Женщина с приятным голосом сказала, что они ищут молодого бухгалтера без опыта, готовы обучить, и зарплата — почти вдвое больше, чем я могла мечтать. Плюс официальное оформление, премии, корпоративы. Я чуть не подпрыгнула до потолка. Назначили собеседование на пятницу, в десять утра. В среду вечером я пошла в магазин за продуктами. Уже стемнело, и у входа сидела старая женщина в тёмном платке, с лицом, изрезанным морщинами, и странными све

Вот история, которую я услышала от своей бабушки много лет назад. Она рассказывала её шёпотом, будто боялась, что кто-то подслушает, и всегда заканчивала одной и той же фразой: «Я не знаю, кто это был. Но я знаю, что он меня любил». Бабушка жила одна в старом доме с резными наличниками. После операции на сердце ей тяжело было ходить, особенно зимой. Тогда она договорилась с соседом дядей Гришей, что он подвезёт её до собеса — нужно было оформить документы. Утром она собралась, надела пальто, повязала платок и уже выходила из комнаты, как вдруг увидела на кухне кота. Чёрный, как уголь, только уши белые, будто их в молоко макнули. Сидит на табуретке, смотрит на неё жёлтыми глазами и не моргает. — Кыс-кыс, — позвала бабушка. — Ты откуда? А ну брысь! Кот не сдвинулся. Бабушка подошла, попыталась взять его на руки, чтобы вынести за дверь, но тот не давался. Она и шваброй махала, и ногой подталкивала — кот лишь перескакивал с места на место, но из дома не уходил. Забегал под кровать, вылезал

Эта история случилась с моей родственницей. Она женщина практичная, советский инженер, всю жизнь проработала в проектном институте, в бога не верила, но в последние годы стала осторожной. А началось всё с мелочи. В девяностые тётя Надя получила квартиру в панельной девятиэтажке на окраине. Соседями оказались пожилые супруги — Баба Шура и дед Саша. Баба Шура была приветливой, всегда угощала пирожками, но за глаза соседи шушукались, что она «знается». Тётя не придавала значения, пока не начались странности. Сначала у тёти Нади разболелась спина. Врачи говорили — остеохондроз, но лечение не помогало. Потом у мужа тёти пропал голос на нервной почве, как сказали в поликлинике. Он работал бухгалтером, и в один день его обвинили в растрате, которой он не совершал. Начались проверки, постоянные звонки. Затем сын тёти, всегда отличник, скатился на тройки и связался с дурной компанией. Тётя Надя похудела за лето на десять килограммов, хотя ела как обычно. Ей стало казаться, что в квартире всегда

В тот вторник я ждала маршрутку на остановке у торгового центра. Обычный серый сентябрьский день, я опаздывала на встречу с подругой и раздражённо косилась на часы. Рядом стояла пожилая женщина в поношенном пальто, она сжимала в руках пакет с продуктами и смотрела прямо сквозь меня. Вдруг её губы зашевелились, и она прошептала: «Не садись в эту маршрутку, дочка. Видишь вон ту, с синей полосой? Она перевернётся на мосту». Я вздрогнула от неожиданности, но женщина уже отвернулась и быстро зашагала прочь, даже не оглянувшись. Я хотела было рассмеяться — старая блаженная, чего взять. Но внутри что-то сжалось. Подошла маршрутка, та самая, с синей полосой. Я сделала шаг вперёд, а потом вспомнила её слова. Как дура, осталась стоять. Следующая пришла через десять минут, я опаздывала уже безнадёжно. Подруга потом рассказала, что та, синяя, действительно попала в аварию на мосту — её занесло на мокром асфальте, перевернуло. Никто серьёзно не пострадал, но пассажиров повыкидывало, у женщины руку

Это случилось в канун Старого Нового года, когда мне было около восемнадцати лет. Мы собрались у Ленки — три подруги, дешевое шампанское, вареные пельмени и дурацкое желание заглянуть в будущее. Тогда это казалось игрой: растопленный воск, миска с ледяной водой, свечи, чьи-то дрожащие тени на стене. Ленка, самая «опытная», командовала: «Лей, только не думай ни о чем, просто представь свой год». Я вылила воск. Он зашипел, растекся в воде, и я вытащила его на блюдце. Фигурка была странная — какой-то горбатый человечек с поднятой вверх рукой, а у ног будто чемодан или сундук. Ленка наклонилась, повертела воск, и вдруг, глядя мне прямо в глаза, сказала не своим, а каким-то низким, взрослым голосом: — Через много лет ты встретишь того, кто вернется издалека. У него будет шрам на правой руке, через всю ладонь. Ты сначала испугаешься, а потом поедешь за ним. Навсегда. Я засмеялась: «Как в кино». Ленка дернула плечом: «Я просто говорю, что вижу». Мы выпили еще, и все забыли. Воск я зачем-то су

Моя мама умерла в феврале, скоропостижно. Инсульт, вечером ещё смеялась, утром не проснулась. Мне позвонили соседи, я примчалась, а она лежит — спокойная, тёплая ещё. Я держала её за руку, пока не приехала скорая. Потом были похороны, поминки, все эти формальности. Я думала, что самое страшное — это гроб и кладбище. Оказалось, самое страшное началось после. На третью ночь я проснулась от того, что кто-то стоял в дверях моей спальни. Я не видела, но чувствовала — взгляд. Открыла глаза — никого. Но по коже шёл холод, и в комнате пахло мамиными духами, теми, старыми, «Красная Москва». Она их не любила, говорила, что это для старух, но у неё стоял флакон с детства, не выкидывала. Я подумала, что это просто память, и уснула. На пятую ночь я услышала шаги в коридоре. Шаркающие, тяжёлые, будто мама ходит в своих войлочных тапочках. Я встала, включила свет — пусто. Тапочки стояли на месте, у двери. Но я могла поклясться, что слышала, как кто-то идёт от кухни к моей комнате и останавливается пр

Это случилось со мной три года назад, когда я наконец решился взять отпуск и уехать из города, чтобы просто выдохнуть. Мне было тридцать два, я работал инженером на заводе, и в последние месяцы всё буквально валилось из рук: на объекте начальник орал ни за что, машина сломалась в самый неподходящий момент, а жена, с которой мы прожили шесть лет, собрала чемодан и ушла к какому-то своему старому знакомому. Я остался один в пустой квартире, где каждый угол напоминал о ней. Ночью я лежал и смотрел в потолок, слушая, как скрипит пол, и мне казалось, будто кто-то ходит за стеной. Соседи этажом выше? Нет, они уезжали на дачу. Тогда я начал думать: может, это её дух? Или на мне сглаз? Мать по телефону вздыхала: "Сходи к Алевтине, она снимает порчу. У нас весь посёлок к ней ходит". Я всегда смеялся над такими вещами, но в тот момент мне было так плохо, что я махнул рукой и поехал. Алевтина жила на отшибе, в маленьком доме с жестяной крышей, где вместо звонка висел колокольчик. Открыла мне женщ

Это случилось, когда мне было лет восемь. Мы жили тогда в деревне у бабушки, и она частенько брала меня с собой на деревенское кладбище — прибраться на могилках деда, прабабки и ещё какой-то дальней родни, которую я видел только на выцветших фотографиях. Мне там обычно было скучно до зубовного скрежета: бабушка часами полола траву, поправляла оградки, разговаривала с покойниками, а я маялся возле неё, пинал шишки и глядел на ворон. Но в тот день, помню, была поздняя осень, небо серое, как старая простыня, и пахло мокрой листвой. Бабушка, как всегда, начала свою возню, а мне наскучило стоять столбом. Я попросился: «Ба, а можно я пройдусь туда, к дорожке?» Она покосилась на меня, вздохнула и разрешила: «Только не ходи далеко и не трогай чужие могилы». Я кивнул и потрусил по узкой тропинке между крестами и памятниками. Само кладбище было старое, заросшее, камни местами позеленели от мха. Я шёл и разглядывал фотографии на памятниках: суровые мужики в пиджаках, старухи в платках, изредка де

Вот история, которая случилась со мной семь лет назад, когда я снимал комнату в старой коммуналке на окраине города. Я тогда работал ночным сторожем в архиве, приходил домой в восемь утра и засыпал до вечера. Квартира была огромная, с высокими потолками и длинным тёмным коридором, где лампочка постоянно мигала. Из соседей — только Марья Петровна, сухонькая старушка, которая всегда закрывала дверь на два оборота ключа и не здоровалась. Первая странность случилась через неделю. Я проснулся в два часа ночи от того, что на кухне кто-то передвигал стулья. Я встал, вышел — пусто. Вода в чайнике ещё шипела, хотя я точно выключал её. Я списал на то, что это соседи за стенкой, и лёг обратно. Потом начались шаги. Каждую ночь, ровно в три часа, коридор начинал скрипеть. Кто-то медленно, шаркая, проходил от ванной до дальней комнаты, которая была заперта. Я несколько раз выходил — никого. Но под дверью той комнаты лежала полоска света, хотя я знал: квартира мёртвая, из всех жильцов только я и Марь