Материя Люцида

Говорят, далеко на севере жил народ, прославившийся своими воинами. Они не отступали в бою, не просили пощады и не показывали боли. Матери провожали сыновей молча, жёны не плакали при расставании, а мужчины считали страх позором. Соседние народы называли их свирепыми. Сами же они называли себя сильными. Детей там с малых лет учили владеть собой. Если ребёнок плакал, ему говорили: — Стыдись. Ты позоришь свой род. Если боялся: — Страх виден только у слабых. Если смеялся слишком громко: — Не теряй достоинства. Если девочка сердилась или открыто говорила о своём желании: — Будь скромнее. Если мальчик просил ласки: — Ты же не маленький. Каждое такое слово приносило холод. Сначала ребёнок замолкал. Потом начинал стыдиться того, что чувствовал. А после уже не мог понять, что происходит у него внутри. Так в той стране дети постепенно замерзали. И, вырастая, становились прекрасными воинами. Они легко переносили боль, не слышали чужих криков и никогда не сомневались в своей правоте. В одном из

В детстве мне казалось, что «Снежная королева» — это сказка о том, как Герда спасла Кая. Только недавно я поняла, что всю сказку она ищет ответ всего на один вопрос: Что случилось с Каем? Когда она наконец находит его, то не спрашивает: «Почему ты стал таким?» Не обвиняет. Не стыдит. Не требует, чтобы он немедленно стал прежним. Она словно чувствует: если человек так изменился, значит, сначала что-то произошло. Она находит его. Не злого. Не жестокого. Замёрзшего. Недавно я открыла этимологический словарь. Оказывается, слова «стыд», «стыть», «студа», «стужа» — родственники. Я закрыла книгу и вдруг подумала: «А ведь именно так и ощущается стыд.» Не как мысль. Как холод. Будто внутри что-то замерзает. И тогда меня не отпустила одна мысль. А что, если стыд рождается тогда, когда страху не дают завершиться? Когда человеку страшно, тело готовится действовать. Закричать. Убежать. Защититься. Прижаться к тому, кто сильнее. Страх должен закончиться движением. Так устроен человек. Но бывает и

Сказка о чужом взгляде О мальчике, который думал, что играет с жизнью — Тебе не стыдно? Старик произнёс это прежде, чем успел подумать. Внук сидел на дорожке среди обрезков бересты и коротких кусочков проволоки. Перед ним лежал самолёт. Одно крыло было длиннее другого, хвост немного косил, а на носу темнело пятно от клея. Мальчик поднял голову. — За что? — Посмотри, что ты сделал из хорошего пласта бересты. Внук посмотрел на самолёт, словно впервые увидел его глазами деда. Осторожно потрогал кривое крыло. — А стыдно — это как? Старик уже открыл рот, но ответа не нашёл. — Ну как же… — начал он. — Стыдно — это когда… Мальчик ждал. За оградой прогрохотала электричка. Шум приблизился, на несколько мгновений заполнил весь сад и ушёл вдаль. В яблоневых листьях ещё долго дрожало его эхо. Старик посмотрел туда, где между домами мелькнула последняя синяя полоса вагона. И вдруг вспомнил поезд, в который так и не сел. Но ещё раньше — другой поезд, игрушечный. Он шёл через комнату, огибал ножку с

Иногда реальная семейная история, собранная воедино, кажется неправдоподобнее вымысла. В жизни её события были разделены годами — и только много позже стало понятно, что все они были частью одного давнего спора. Когда раздался звонок, Тося никого не ждала. Костя ушёл по делам, Олежка спал, и квартира наконец затихла. Последние недели в ней почти не бывало тишины. Кто-нибудь непременно приходил, звонил, передавал слова через знакомых. Все хотели объяснить Тосе, что она делает со своей жизнью. За дверью стояла Инга. — Ты? — удивилась Тося. — Я, — ответила сестра, словно и сама не очень понимала, как здесь оказалась. Они не ссорились. Никогда не делили родителей, вещи или семейные тайны. Но и близкими не были. Встречались у матери с отцом, разговаривали о детях, покупках, знакомых. Каждая жила своей жизнью, и ни одной прежде не приходило в голову прийти к другой, чтобы поговорить по душам. Тем более о таком. — Заходи. Инга сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и на мгновение за

В субботу баня должна была быть натоплена. Не потому, что Антонина любила баню. После смерти мужа одной ей вполне хватало ванной в доме. Вода была проведена давно, горячая шла из бойлера. Можно было закрыть дверь, повесить халат на крючок и вымыться, не таская дров, не раздувая печь, не следя, чтобы вода в баках не закипела. Иногда приезжал брат. Он любил баню, но сам приносил дрова, растапливал печь и подливал воду. Антонине оставалось потом открыть дверь да проветрить. Брат приезжал нечасто. Сестра приходила каждую субботу. Она жила совсем рядом. От её калитки до Антонининой было минут пять ходьбы короткой дорогой через заброшенный парк, мимо старых лип, клёнов и заросшего пруда. Так было всегда: к субботе Антонина топила баню, а сестра приходила париться. Поэтому в субботу Антонина вставала рано. Пока солнце только цеплялось за верхушки клёнов, она уже шла через двор с первой охапкой дров. Открывала низкую дверь, смахивала со скамьи сухие листья, заглядывала в печь. Колени плохо

У Николая Петровича дни рождения всегда получались шумными. Большой стол ставили в гостиной — старой, просторной, с высокими потолками и тяжёлой бронзовой люстрой, от которой вечером на стены ложился мягкий желтоватый свет. Между высокими окнами висели потемневшие от времени картины, вдоль стен стояли тёмные шкафы с латунными ручками, а в углу мерно тикали старые часы. Кириллу иногда казалось, что эта квартира старше всех, кто в ней собирается. Будто люди приходили и уходили, рождались, взрослели, старели, спорили, мирились или не успевали помириться, а бронзовая люстра всё так же висела под высоким потолком, часы отсчитывали время, и старые картины молча смотрели на новых жильцов. В этот вечер за длинным столом снова было тесно. Кто-нибудь обязательно приносил больше еды, чем можно было съесть. Взрослые рассказывали одни и те же семейные истории и каждый раз спорили о подробностях. Звенели бокалы, передавали салаты, смеялись сразу в нескольких концах стола. Всё было как обычно. Кро

Дом решили продать. После смерти бабушки прошёл почти год, но никто не решался приехать и начать разбирать вещи. Всё оставалось так, как она оставила: полотенце с выцветшими петухами на кухне, чашки за стеклом серванта, старые тапочки под кроватью, соломенная шляпа на крючке в прихожей. Наконец собрались все, кто смог. Сначала работа шла быстро. Одежду складывали в мешки, книги — в коробки, посуду заворачивали в старые газеты. Но вскоре дело застопорилось. — Выбрасываем. — Ты что? Это дедушкино! — И что ты будешь делать с дедушкиным радиоприёмником, который не работает сорок лет? — Починю. Все засмеялись. Радиоприёмник оставили. Так было почти со всем. Старые вещи сопротивлялись исчезновению. Почти каждая требовала, чтобы прежде её вспомнили. Под вечер устали. Сели на кухне пить чай — кто из чего. Сервиз уже упаковали, поэтому одному досталась чашка с отколотой ручкой, другому — кружка с надписью «Сочи-82», а Антон пил из дедушкиного стакана в тяжёлом металлическом подстаканнике. И

Почему сильные эмоции ещё не означают глубоких чувств Вы замечали, как иногда внутри живёт совершенно ясная мысль? Вы точно знаете, что хотите сказать. Чувствуете это почти физически. Но начинаете говорить — и получается совсем не то. Слова вроде правильные. Смысл понятен. Собеседник даже может кивнуть: — Да, я тебя понял. А внутри что-то сопротивляется: нет. Не понял. Совсем не то. Потому что внутри было гораздо больше. Не просто мысль, а какой-то особый оттенок, напряжение, целый аккорд. И вот его-то передать не получилось. А бывает наоборот. Мысль возникает — и сразу вызывает такую бурю эмоций, что человек начинает тараторить, кричать, плакать, захлёбываться словами. Перескакивает с одного на другое, припоминает старые обиды, повторяется. Через пять минут уже никто не понимает, с чего вообще всё началось. Зато все перессорились. И вот я подумала: а может быть, чувствовать — это тоже искусство, которому нужно учиться? Нас учили вести себя, но учили ли нас чувствовать? Есть старое

Недавно я поймала себя на одной простой мысли. Если человек говорит: — Я умею плавать. Никто не станет уточнять, что он имеет в виду. Все понимают: он действительно плавал. Заходил в воду, захлёбывался, ошибался, учился держаться на поверхности. Одним словом — умеет. Но если тот же человек скажет: — Я знаю, как плавать. Смысл становится совсем другим. Он действительно плавал? Совсем не обязательно. Возможно, он прочитал книгу. Посмотрел обучающие ролики. Прослушал лекции. Запомнил, как нужно двигать руками и ногами. И тогда возникает вопрос. Что же такое знание? Психологи уже много лет пытаются понять, как человек действительно учится. И один из самых устойчивых выводов состоит в том, что знания становятся своими только тогда, когда человек начинает действовать. Настоящее обучение происходит тогда, когда человек сталкивается с задачей, которую ещё не умеет решать. Пробует. Ошибается. Получает обратную связь. Пробует снова. Осмысливает происходящее. И постепенно рождается умение. Не сл

Почему один и тот же день для одного человека оказывается наполненным смыслом, а для другого проходит совершенно впустую? Бывает, вечером спрашиваешь двух людей: — Как прошёл день? Один отвечает: — Столько всего понял сегодня! Другой пожимает плечами: — Да ничего особенного. Устал только. Хотя оба были почти в одних и тех же обстоятельствах. Почему так происходит? Психологи и нейрофизиологи давно знают, что наш мозг сохраняет гораздо больше информации, чем мы способны осознать. За день мы видим тысячи лиц, вывесок, слов, слышим десятки разговоров, замечаем множество деталей, которые уже через несколько минут, как нам кажется, забываем. Но исследования памяти показывают, что это не так. Большая часть впечатлений продолжает храниться и перерабатываться, даже если мы уже не можем их сознательно вспомнить. Во время сна эта работа продолжается: мозг связывает отдельные впечатления между собой, укрепляет одни связи и ослабляет другие. Именно поэтому иногда утром приходит решение задачи,