Книги Букинист Москва

Я вырастил помидор, который весил шестьсот сорок граммов. И проиграл человеку, который томаты выращивал вовсе не для победы. Хотите, расскажу, как так вышло? Только сядьте поудобнее: помидоров тут будет много, а людского тщеславия — ещё больше. Я купил участок в садоводстве Дубки с одной целью. Мне нужно было место, где я стану главным. Дома я был никем. Работа меня не радовала, начальник вспоминал обо мне только тогда, когда надо было спихнуть на кого-то чужую задачу, жена вздыхала, когда я возвращался вечером. И в какой-то момент я понял: человеку необходим клочок земли, на котором он создаст что-то своё. У меня этим чем-то стали помидоры. Я подошёл к делу как инженер, потому что я и был инженером. Купил парник из дорогого поликарбоната, провёл капельный полив, заказал рассаду сортов с такими названиями, будто их выводили специально для пенсионеров, которым не с кем соревноваться. Розовый мёд. Бычье сердце. Чёрный принц. Я читал про них ночами, как перед защитой диплома, и знал о каж

В сорок семь лет я решил, что жена мне нужна не старше двадцати трёх. Не женщина, с которой интересно жить, а модель определённого года выпуска. Я ведь мужчина серьёзный: седина у висков, кроссовер в кредите, живот с характером. Значит, имею право составить техническое задание на любовь. Девушки читали мою анкету и писали, что я старый скуф. Слово мне не понравилось. Не из-за смысла. Я сперва не понял, куда ставить ударение. Меня зовут Вадим. Живу в Туле, руковожу отделом продаж окон. Разведён шесть лет. Дочь Аня учится в Санкт-Петербурге, ей двадцать два. На этом месте человек с исправной логикой уже насторожился бы. Моя логика в тот период сидела на заднем сиденье и не пристёгивалась. Идею подал коллега Борис. Ему пятьдесят один, он носит рубашки на размер меньше и убеждён, что возраст мужчины измеряется не паспортом, а уверенностью. — Вадик, тебе нужна молодая, — заявил он за обедом. — Зачем? — Энергия. Лёгкость. Чтобы смотрела с восхищением. — А если не будет? — Значит, неправильно

Лучший друг перестал быть лучшим в среду, в восемь сорок утра. Жена перестала распоряжаться моим доверием минутой позже. Никаких тарелок об стену и театра на лестничной клетке. Я лишь поменял два пароля и отменил поездку, за которую платил один, а отдыхать собирались трое. С Антоном мы дружили со второго курса строительного института в Нижнем Новгороде. Он умел появляться вовремя, когда требовалось перенести шкаф, занять денег или подтвердить, что ты в молодости был не таким занудой. Последнее особенно ценно после сорока. Мою жену Ларису он называл сестрёнкой. Она морщилась, но ставила перед ним любимую чашку. По пятницам мы играли в настольные игры. Антон проигрывал шумно, выигрывал ещё шумнее и всегда уходил с контейнером еды. Семейный уют, знаете ли, иногда похож на бесплатную столовую с хорошими шутками. Я работаю сметчиком. Цифры люблю за отсутствие артистизма. Два плюс два не говорит, что запуталось, устало или искало поддержки. Оно нагло остаётся четырьмя. В марте мы решили снят

Я изменила мужу не с мужчиной. Я изменила ему с собственной жизнью. Звучит так, будто я сейчас достану бархатный халат, сяду у камина и начну продавать вам мудрость по три тысячи рублей за вебинар. Не дождётесь. Камина у меня нет. Есть кухня в Ярославле, чайник с упрямой кнопкой и муж Игорь, который однажды назвал мой новый график предательством семьи. До того вторника я была удобной женой. Не хорошей, заметьте, а удобной. Хорошего человека видят, слышат и иногда спрашивают, чего ему хочется. Удобного замечают, когда он перестаёт подавать ужин в семь двадцать. Я работала администратором в небольшой стоматологии. В шесть закрывала кассу, в половине седьмого садилась в автобус, а потом бежала в магазин. Дома меня встречал Игорь с выражением гражданина, чья заявка на обслуживание просрочена на девять минут. — Кать, есть будем? — Будем. Я курицу взяла. — Опять курицу? Тут нормальная женщина могла бы спросить, отчего взрослый мужчина стоит возле холодильника как экскурсовод у закрытого музе

Отсчёт шёл на дни: до свадьбы оставалась неделя. А в моей цветочной студии пахло розами, ванилью и грозой. Я Катя, мне двадцать шесть, Самара, студия «Стебель и пудра». Мы с Димой женимся в субботу в одиннадцать, загс на Полевой, банкет на набережной, шестьдесят персон. Дима — тестировщик приложений. Он ищет баги в чужих программах за деньги. Главный баг этого лета жил в его невесте и обнаружился бесплатно. Ещё одна вещь о себе: я не делаю свадебные букеты из чётного числа роз. Клиентки думают, это для пышности. А я по руке чувствую: ровные числа — мёртвые, в них нет движения. Жизнь всегда сбивается на нечёт. Запомните эту мысль, она ещё вернётся. Правда, не так, как планировалось. День седьмой. Понедельник, семь вечера, я закрываю студию. Звонок в дверь. На пороге Глеб. Бывший. Мы встречались три года, расстались год назад, когда он уехал снимать море, а я осталась срезать шипы с роз. — Катя. Мы же друзья, — сказал он и поднял картонную коробку. — Привёз архив. Три года съёмок. Не выб

Тринадцать лет я вела свою семью как проект: с табличками, дедлайнами и квартальными премиями себе за аккуратность. Проект закрыли в августе, в пятницу, без выходного пособия. Закрыл его человек, которого я все эти годы считала фоновым шумом: мой муж Сергей, инженер с голосом одной громкости. Я — Марина, мне тридцать шесть, Екатеринбург, и я профессионально верила в мифы. Не в НЛО и не в приметы. В один конкретный миф: тихие ничего не замечают. Сидит себе человек, котлеты ест, кроссворды разгадывает, откуда ему знать про твою вторую жизнь? Расскажу, чем кончилась эта вера. Спойлер бесплатный: серая папка формата А4. Миф о тихих держится на арифметической ошибке. Молчание приравнивают к неведению, а это разные статьи расходов. Молчание бывает режимом накопления. Я эту истину купила по полной цене, со скидкой за постоянство: полгода романа, тринадцать лет брака и один вторник, после которого я начала заново учиться говорить правду вслух. Хотя бы себе. Работала я администратором в автосер

Сентябрьский вечер я планировал как последний день разумной жизни. В сумке у меня лежал медовик, два килограмма винограда и распечатка тура в Геленджик. Через час за мной должен был подъехать брат с прицепом: мы собирались отметить досрочное закрытие кредита, который тянули четыре года. Вместо этого я завис у качелей напротив собственной скамейки и смотрел, как моя жена целуется с инструктором по скандинавской ходьбе. Целовалась Лена так уверенно, будто двор вымер. Двор не вымер. На лавочке у подъезда сидели три бабушки, у песочницы дремала мама с коляской, и все они наблюдали за сценой со вниманием киномехаников на закрытом показе. Меня зовут Геннадий, мне сорок два, и я мастер по ремонту кофемашин. Четырнадцать лет я вскрываю корпуса, слушаю моторы и по звуку нахожу течь. Хозяева кофеен зовут меня кофейным телепатом: прихожу, нюхаю, прикладываю ухо к боку машины и говорю, где прохудилась прокладка. Ремесло учит главному: любая течь начинается с микротрещины, которую никто не захотел

После развода я поняла: мой муж был идеальным мужчиной. Правда, это не помогло мне прожить с ним ещё один год. Фраза звучит так, будто я сама себе противоречу. Я тоже сначала решила, что у меня перегрелась голова от переезда, коробок и необходимости помнить, где лежат документы на водяной счётчик. Но потом нашла в шкафу серую папку Павла и поняла: человек может быть безупречным мужем по инструкции и совершенно не тем человеком, с которым хочется обсуждать жизнь за ужином. Павлу сорок три. Он инженер по обслуживанию лифтов, носит рубашки без рисунка и умеет чинить вещи так, чтобы после ремонта они выглядели спокойнее, чем до поломки. Я работаю редактором аудиогидов в Самаре. Моя работа состоит из чужих голосов, пауз и споров о том, можно ли назвать старинный дом «уникальным». Павел говорил, что я слишком много слушаю людей и мало сплю. Он был прав по обоим пунктам. Но правота, как выяснилось, не заменяет близость. Мы прожили вместе двенадцать лет. В нашем доме всегда были батарейки нужн

Во вторник в 19:14 моя жена прислала сообщение: «Я у мамы». Через две минуты её мать позвонила мне и спросила, не знаю ли я, почему Оксана уже третий раз за месяц задерживает курьера. Я стоял у кухонной раковины с мокрой тарелкой в руке и смотрел на экран. Тарелка была с ромашками. Сообщение было без ромашек. С этого и началась моя семейная география по вторникам. Оксане сорок один год. Она работает администратором в частной клинике, ездит на сером «Киа» и умеет складывать покупки в холодильник так, что там помещается ещё один арбуз. Я ценил в ней порядок. Даже когда этот порядок начал включать регулярные поездки к маме, я не возражал. Её мать, Тамара Петровна, жила в соседнем районе Казани. От нас до неё было двадцать минут на машине, если светофоры не устраивали личный заговор. По вторникам Оксана выезжала после работы, покупала по дороге творог, яблоки и корм для её рыжего кота, а к десяти возвращалась домой. — Мама опять просила заехать, — сообщила она однажды. — Что случилось? — Н

У нас дома есть предмет, который пережил три ремонта, два холодильника и мою попытку стать современным человеком. Это ковёр на стене. Он висит в комнате у окна, слегка поблёскивает красными ромбами и смотрит на гостей с видом ветерана семейной жизни. В апреле я решил, что пора его снять. Не выбросить, конечно. Я не настолько смелый. Снять, свернуть и убрать на антресоль, чтобы квартира задышала свободнее. Жена Марина поддержала меня сразу. — Наконец-то, — сказала она. — У нас будет стена, а не музей районного Дома культуры. Мама услышала эту фразу по телефону и на следующий день приехала с рулеткой, щёткой и выражением лица человека, которому сообщили о незаконной перепланировке. — Вы хотите снять ковёр? — спросила она. — Хотим увидеть стену, — ответил я. Мама приложила ладонь к орнаменту. — А если стена вам не понравится? Вот тут, дорогой мой читатель, я понял: мы спорим уже не о ковре. Мы спорим о целой стране, которая когда-то жила в панельной квартире, экономила тепло и всё равно с