Black Witch

Письмо пришло через семнадцать лет после исчезновения Лиды. На конверте не было ни марки, ни обратного адреса. Только имя Кирилла, выведенное знакомым детским почерком. Буквы заваливались вправо, а хвост у последней «л» был слишком длинным — именно так писала его сестра, когда торопилась. Внутри лежал засохший лист, чёрный и ломкий, словно вырезанный из угля. На нём серебряными чернилами было написано: Я всё ещё вешу здесь. Ниже шла ещё одна строка: Приходи до рассвета. И, что бы ни случилось, не считай нас. Кирилл перечитал записку шесть раз. Потом сжёг её над раковиной. Пепел не упал. Он поднялся к потолку, собрался в тонкую нить и вытянулся в сторону окна — туда, где за ночным городом лежала дорога к озеру Морок. Кирилл выехал через час. Деревни возле озера больше не существовало. Последних жителей расселили после того, как вода в колодцах стала чёрной и пахнущей сырой древесиной. Дома стояли пустые, крыши провалились, улицы заросли осокой. На въезде всё ещё висела покосившаяся табл

Здравствуйте,дорогие друзья!Меня зовут Светлана,я эзотерик и практикующий таролог)По всем вопросам вы можете обращаться ко мне по номеру 89059168118 Предлагаю вашему вниманию расклад на тему "Что от вас скрыто?" Перед вами четыре позиции,выбирайте: Первая позиция Карта Коса говорит о том, что от вас скрывают уже принятое или почти созревшее решение. Кто-то может готовиться резко прекратить общение, отказаться от договорённости, поставить точку в отношениях или неожиданно изменить планы. Пока внешне всё выглядит привычно, но внутри ситуация уже дошла до той грани, после которой события способны повернуться очень быстро. Иногда Коса показывает скрытую опасность: неприятную правду, острый конфликт или поступок, последствия которого проявятся внезапно. Возможно, человек молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что боится вашей реакции или ждёт подходящего момента, чтобы сообщить всё одним разом. В отношениях карта может означать невысказанное желание отдалиться, оборвать болезне

В первую ночь после похорон бабушки колодец позвал Артёма голосом его умершей матери. Он уже почти уснул, когда за окном протяжно скрипнул ворот. Звук был медленный, тягучий, будто кто-то с огромным трудом поднимал со дна тяжёлое ведро. Скрип повторился. Потом ещё раз. Артём открыл глаза. В доме стояла такая тишина, что он слышал, как в старых брёвнах шуршат жуки. На тумбочке мерцал экран телефона: без четверти два. Снаружи снова застонал ворот. И тогда послышался голос: — Тёма… Он сел на кровати. Так его называла только мать. Она погибла семь лет назад, возвращаясь поздним вечером из соседнего города. Машину нашли в овраге, а её саму — лишь через два дня. После похорон Артём долго не мог избавиться от ощущения, что мать успела позвонить ему перед смертью. В журнале вызовов действительно остался пропущенный звонок. Он тогда не ответил. Спал. — Тёма… выйди ко мне… Голос донёсся со стороны колодца. Артём босиком подошёл к окну и осторожно отодвинул занавеску. Деревня тонула в молочном ту

Бабушка умерла в конце октября, когда первые заморозки уже посеребрили крыши, но снег всё ещё не выпадал. Умирала она тихо, будто боялась кого-нибудь потревожить. Вечером попросила Марьяну закрыть ставни, подбросить в печь берёзовое полено и поставить на стол чашку с водой. Потом легла, сложила руки на груди и долго смотрела на внучку ясными, совершенно спокойными глазами. — Не плачь по мне слишком долго, — сказала она. — Мёртвых слезами не согреешь. Только дорогу им назад покажешь. Марьяна рассердилась. — Не говори так, бабушка. Ты ещё поправишься. Старуха улыбнулась и погладила её по волосам. — Я своё прожила. Теперь тебе надо жить. К утру бабушки не стало. В деревне её называли целительницей. Она принимала роды, вправляла вывихи, останавливала кровь, лечила ожоги и знала, какую траву заваривать от лихорадки, а какую — от бессонницы. К ней приезжали из соседних сёл и даже из города. Одни благодарили деньгами, другие приносили яйца, молоко или мёд. Бабушка никому не отказывала. Но ход

После аварии Лера почти ничего не помнила. Иногда ей казалось, что в памяти сохранился свет фар, выхвативший из темноты мокрые стволы сосен. Иногда слышался чей-то смех — громкий, беспечный, оборванный на полуслове. А порой перед глазами возникало лицо Кати, белое от страха, и её раскрытый в крике рот. Затем всё исчезало. Оставался только страшный металлический скрежет. И темнота. В тот вечер они с Катей поехали кататься с двумя парнями, с которыми познакомились неделю назад. Лера долго отказывалась: накрапывал дождь, за окнами сгущались ранние осенние сумерки, а бабушка несколько раз повторила, что ей не нравится эта затея. — Дорога мокрая, — ворчала она. — Да и лес там нехороший. Особенно ночью. Лера только рассмеялась. — Бабуль, мы же не пешком идём. Покатаемся часок и вернёмся. Катя уже ждала возле калитки. На ней была короткая светлая куртка, слишком тонкая для холодного сентября. Она нетерпеливо махала рукой и показывала на тёмную машину, стоявшую у дороги. За рулём сидел Денис.

В деревне Чёрные Омуты существовало странное правило: в ночь полной луны нельзя было произносить имена умерших. Даже шёпотом. Даже во сне. Старики утверждали, что имя, названное после полуночи, превращается в огонёк. Лодочник видит его сквозь туман, приплывает к дому и трижды ударяет посохом в дверь. Первый удар будит живых. Второй поднимает мёртвых. После третьего кто-то обязательно уходит вместе с ним. Я не верил в эту сказку, пока однажды ночью моя шестилетняя дочь не произнесла имя женщины, о которой не могла знать. Имя моей пропавшей матери. После смерти отца мне достался старый дом на окраине Чёрных Омутов. Я собирался быстро продать его, но покупатели, едва услышав адрес, переставали отвечать на звонки. Дом стоял у самого болота. За чёрной водой начинался лес, а над деревьями возвышался заброшенный замок с острыми башнями. Днём он выглядел далёким и почти игрушечным. Ночью казалось, что замок становится ближе. Местные называли его Приютом забытых. Никто не знал, кто его построил

В деревне Черноречье старались не произносить имя Савелия после заката. Его дом стоял на отшибе, за высохшим оврагом. Низкий, почерневший от времени, он даже в солнечные дни казался окутанным сумерками. На крыше никогда не садились птицы, а трава возле крыльца росла белая, словно её годами не касался свет. Одни говорили, что Савелий умеет лечить скот. Другие шептались, будто он может наслать горячку, рассорить супругов или заставить человека во сне уйти из дома и утопиться в реке. Доказательств никто не видел, но при встрече с колдуном люди опускали глаза и торопились перейти на другую сторону дороги. Только двадцатилетняя Лида его не боялась. Она приехала в Черноречье после смерти матери, чтобы продать старый бабушкин дом. Жить в деревне девушка не собиралась: хотела быстро оформить бумаги и вернуться в город. С Савелием она столкнулась возле колодца. Старик стоял перед ней, держа в руке пустое медное ведро. Худой, сутулый, в длинной серой рубахе, он смотрел на Лиду мутными глазами. —

В деревне говорили, что старый дом на холме не покупают — его наследуют. Но Степан купил. За смешные деньги, почти даром: покосившаяся изба с чёрными окнами, заросший двор, колодец без ворота и яблоня, которая даже летом стояла голая, будто обгоревшая. Риелтор, приезжий парень в лакированных ботинках, всё время отводил глаза и повторял: — Место тихое. Воздух хороший. До леса рукой подать. Степан тогда усмехнулся. Тишина ему и была нужна. В городе он проиграл всё: работу, квартиру, жену, друзей. Осталась только маленькая сумка с вещами, старый телефон и горькая привычка просыпаться среди ночи от мысли, что жизнь уже закончилась, а тело почему-то продолжает ходить. Дом встретил его сыростью и запахом мышей. Доски пола стонали под ногами, печь была забита сажей, в углах висели серые паутины. В большой комнате на стене криво держалось мутное зеркало в тяжёлой деревянной раме. Степан хотел снять его, но не смог. Гвоздь, на котором оно висело, будто врос в стену. — Ладно, — пробормотал он. —

Дорога появилась там, где её не должно было быть. Сергей понял это не сразу. Сначала он думал, что просто сбился с пути. Случалось и раньше: навигатор в этих местах врал, телефон ловил сеть только на пригорках, а осенний туман мог за несколько минут стереть с земли и поле, и лесополосу, и старую линию электропередачи. Но чем дальше он шёл, тем отчётливее становилось ощущение, что он идёт не по деревенской дороге, а по чьей-то памяти. Грязь под ногами была чёрной и вязкой. Она чавкала, цеплялась за сапоги, будто не хотела отпускать. По обеим сторонам тянулись голые кусты, мокрые, искривлённые, без единого листа. Впереди всё тонуло в белёсом тумане, из которого не доносилось ни звука. Ни собаки. Ни машины. Ни птицы. Хотя птица всё-таки была. Ворон появился внезапно. Он сидел прямо посреди дороги, рядом с огромным тёмным камнем, похожим на вывороченный из земли валун. Чёрный, блестящий от сырости, он наклонил голову и смотрел на Сергея так внимательно, будто ждал именно его. Сергей остано

Лес начинался сразу за старой дорогой. Не постепенно, не мягко, как обычно начинаются леса, где сперва идут редкие берёзы, потом кустарник, потом тень. Нет. Этот лес стоял стеной. Чёрной, мокрой, неподвижной. Казалось, его посадили не деревьями, а молчанием. Местные называли его Глухой Чащей. И туда не ходили после захода солнца. Даже охотники. Даже пьяные. Даже те, кто клялся, что ничего не боится. Потому что в Глухой Чаще иногда находили людей. Не потерявшихся. Не заблудившихся. А таких, будто их аккуратно положили на землю и оставили ждать. Всегда лицом к луне. Всегда с открытыми глазами. И всегда в одном и том же месте — на узкой лесной тропе между двумя огромными дубами, корни которых сплетались над землёй, словно пальцы мёртвых рук. В ту ночь туда отправились двое. Следователь Артём Власов и судебный фотограф Лиза Крайнова. Они приехали из города после звонка лесника, который говорил так тихо, будто боялся разбудить кого-то рядом. — Опять нашли, — сказал он. — На старой тропе. —