Цвет времени

Уже почти два года Дана вынашивала мечту по покупке итальянской мебели себе в квартиру. Экономила на всем и хорошо, что дочка Кира поступила в институт на бюджет. - Ну очень мне хочется украсить квартиру красивой мебелью и создать уют, - говорила Дана матери, а та ее не понимала, считала, что мебель – это не главное в жизни. Дана в пылу экономии приобретает недорогую одежду, в парикмахерскую ходит очень редко и радуется, когда друзья приглашают на обед. Она не замужем, уже почти десять лет назад развелась с мужем. С Виталиком они поженились в девятнадцать лет, потому что она уже ждала дочку. Не задалась семейная жизнь. Киру воспитывала одна, причем достойно воспитала, та окончила школу на отлично и поступила в институт, сейчас она студентка второго курса, учится в другом городе. Изнывая от духоты, Дана шла с работы, но кто-то ее окликнул. Усталость после восьмичасовой смены в кофейне давала о себе знать: ломило спину, а в голове всё ещё шумела кофемашина. Она машинально оглянулась, и у

Больше пятидесяти лет, а если точнее пятьдесят два года прожили вместе Тихон с Клавдией в деревне Ветляны. Много чего было в их семейной жизни: большая любовь, двое детей: сын и дочка, уже и внуки взрослые. Больше было счастья, горести обходили стороной эту семью, жили дружно. Деревня Ветляны стояла на семи ветрах. Дома здесь были крепкие, с резными наличниками, а народ работящий и несуетливый. Тихон с Клавдией хозяйство держали крепкое: корова Зорька, десяток кур, поросёнок Борька, кот Васька толстый и вальяжный, да огород на загляденье. Жили дружно, ссорились редко, а если и случалось, Клавдия ворчала ровно столько, сколько Тихон успевал сходить в сарай за дровами. Утром они пили чай из красивых чашек, дочь Виктория подарила на их золотую свадьбу, причмокивая и переглядываясь через стол. Тихон вздыхал: - Клава, опять ты мне сахар в чай положила. Я же без сахара пью. - Ну-ну, пьёшь, - усмехалась она, - когда я не вижу. А как отвернусь, ложкой из сахарницы черпаешь. Тихон только голово

Марк только что выгладил рубашку до идеала и разложил ее на диване, потому что Юля уже убежала на работу, у нее сегодня защита проекта. Он отвернулся на минутку, а когда хотел взять рубашку, на ней уже лежал этот котяра Барсик. Здоровый, рыжий и пушистый… - Ну ты даешь, а ну кыш, - рявкнул Марк, а кот даже ухом не повел. Уставился своими зелеными глазищами и смотрел в упор. Марк даже в этом взгляде почувствовал враждебность, показалось, что он даже смотрит свысока. - Ну ты мочалка мохнатая, - протянул он руку, но Барсик зашипел и своей когтистой лапой резко ударил по руке. Он хотел снова замахнуться, но котяра, этот шерстяной мешок спрыгнул и спрятался под диваном. А у Марка был поцарапан палец до крови. - Ну погоди, есть захочешь, вылезешь, вот тогда… - пообещал Марк, но пришлось гладить другую рубашку, поэтому опоздал в офис. - Что с тобой, какие-то проблемы с Юлей? – пытался угадать Олег, коллега по работе. С Юлей они жили полгода и уже подали заявление в Загс. Олег его предупреждал

Анна работала на двух работах, поэтому вызов в школу получила не от секретаря, а от фельдшера, напрямую на сотовый, в обеденный перерыв. Голос у женщины был ровный, дежурный, но Анна, услышав фамилию дочери, сразу почувствовала, как под ложечкой засосало. - Вам нужно подойти в школу, Анна Ивановна. Желательно сегодня. Классный руководитель, Ольга Сергеевна, ждала её в опустевшем после уроков классе. Учительница была из тех советских закалок, что до сих пор носила строгие костюмы и считала джинсы признаком деградации. Дашка её боялась, но уважала. - Здравствуйте, присаживайтесь, - сказала учительница сухо, не предложив снять пальто. В руках она держала синюю папку с надписью «Личные дела». Анна села на пластиковый стул, чувствуя себя нашкодившей девочкой. - У нас сегодня был плановый медосмотр, - Ольга Сергеевна говорила отрывисто, как пулеметная очередь. - Даша, видите ли, скрыла факт беременности. Врач установил срок несколько месяцев, около четырех примерно. Анна не расслышала после

Вероника с детства мечтала красиво научиться танцевать. Ей было всего четыре года, когда она впервые увидела по телевизору балерину, кружащуюся в «Лебедином озере». Девочка замерла, приоткрыв рот, а потом встала на цыпочки, и неуклюже попыталась повторить движение посреди гостиной. - Что, доченька, нравится, - спросила удивленная мать, увидев, с каким интересом смотрит дочка. - Да, - ответила она, - я тоже так хочу… Это была ее мечта. Родители не просто поддержали её, они окружили мечту бережной заботой. Мама записала Веронику в хореографическую студию, папа собственноручно сколотил небольшой станок в её комнате, чтобы дочь могла тренироваться дома. Они возили её на конкурсы, штопали бесчисленные пачки, успокаивали после первых поражений. Годы шли. Мозоли на ногах, сорванные занятия из-за травм, завистливые взгляды одногруппниц, всё это было. Но Вероника упрямо шла вперёд. И это естественно, как говорил философ Сенека: «когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него

Марьяна росла в счастливой и благополучной семье. Ее нельзя было даже сравнивать с подружками и одноклассниками. У нее были дорогие игрушки, самые красивые вещи, самая вкусная еда. В девяностых годах жизнь в маленьком провинциальном городке текла ровно и серо. Люди стояли в очередях за хлебом, учителя получали зарплату талонами на мыло, а дети в школе донашивали за старшими братьями стоптанную обувь. Марьяна была исключением. Она сидела на третьей парте у окна, в красивых вещах, с красивыми бантами в волосах. Портфель у неё был необычный, не как у всех. Она приносила в школу импортные жвачки и угощала одноклассников или фломастеры, которые папа привозил из командировок. Домашние задания списывала у соседки по парте Ленки, хотя мама нанимала ей репетитора по французскому и математике. Марьяна была своей в классе. Не кичилась и не хвасталась. Отец Марьяны, Михаил Юрьевич, в лихие девяностые держал небольшое торговое предприятие. Не нефть, не газ, а несколько киосков и маленький склад. Но

Зинаида Михайловна души не чаяла в своем сыне Егоре и внуке Максимке. Максим был копией сына, а тот копией своего отца, который давно бросил Зинаиду Михайловну. Она всегда боялась, что привычный добрый ее мирок однажды рухнет. Со свекровью Арина жила мирно, сразу же после свадьбы жили у нее. Хотя многие подруги отзывались плохо о своих свекровях, Арина не могла такого себе позволить. Жизнь с Егором и свекровью на редкость оказалась счастливой. Но Арину удивляло и даже она порой злилась, когда видела, как свекровь трясется над Егором. - Арина, вот вырастет твой сынок, сама поймешь, что примерная мать всегда посвящает все свое время ребенку. Ну кто лучше обиходит сына, чем мать, ну кто лучше накормит, чем мать? - Но Егор давно взрослый мужик, и он должен обеспечивать свою семью, если взял такую ответственность на себя, - парировала Арина. - Ну не все такие, а ты, дорогая, должна тоже больше внимания уделять Егорушке, потому что с рождением Максимки, ты растворилась в нем. Мужчины тоже, к

В небольшом поселке Володька знал в лицо почти всех. Особенно девчонок, их он изучал еще с той поры, когда они бегали в школу мимо его калитки, сверкая сияющими глазами в отглаженных фартуках. В школе он учился без особого блеска, зато влюблялся регулярно. Самая громкая и нелепая любовь случилась в девятом классе, влюбился в Верку-вредину, как ее прозвали за вредный характер. Он сидел с ней за одной партой, откровенно списывал контрольные, срисовывал из-под ее локтя уравнения и задачи и свято верил, что это и есть то великое чувство, о котором пишут в книжках. Верка же лишь презрительно хмыкала, поправляя косу, и командовала: - Володька, не маячь, мешаешь мне, сдираешь все, как под копирку… Никакого томления в груди не возникало, так, простое удобство. После окончания школы Володька никуда не поступил, собрался служить в армии, осенью призвали. Потом была армия, дембель, и он вернулся другим. Возмужавший, широкий и крепкий в плечах, с цепким взглядом и той спокойной уверенностью, котор

Вероника каждое утро и вечер проходила через этот мост, небольшая река протекала через город, а она шла в институт и обратно вначале одна, а потом вместе с Мишкой, с которым снимали квартиру на другом берегу реки. Ей нравилось встречать и провожать солнце, стоя на мосту. Это не просто красиво, в такой момент душа освобождается от всего лишнего, наносного. Она чувствовала себя совершенно счастливой в такие моменты, и за спиной словно вырастали крылья. Это место среди горожан называется «Мост любви». Вероника стояла на мосту, сжимая в кармане куртки холодный металлический ключ. Их замок висел здесь уже два года, самый обычный, амбарный, с выцарапанной датой и инициалами «В+М». Тогда Мишка смеялся, говорил: - Такие замки вешают на дверях складов, а не на мостах любви. Но она настояла. - Миш, я думаю, чем проще замок, тем крепче. Сейчас она смотрела на воду. Ключи от всех этих сотен замков, которые висели на перилах моста, лежали на дне реки, ржавели, заиливались, превращались в бесполезны

Весной, когда по оврагам еще лежал грязный, ноздреватый снег, а подснежники только начинали пробивать остывшую землю, баба Шура всегда выходила во двор с щемящей, сладкой болью в груди. Боль была старая, заношенная до дыр, как платок, но живучая. Потому что весной, много-много лет назад, она встретила Петеньку. Сейчас она опять встречает день на обшарпанной скамейке под старой березой у такого же старого пятиэтажного дома. Она что-то говорит себе под нос, а никто и не прислушивается. Мимо проскакивают молодые мамы с колясками, вот прошел пузатый мужчина с портфелем, уселся в свою новенькую машину и медленно выехал со двора. - Ээх, жизнь-то как незаметно пролетела, все жила, старалась, и вот уже старость… Когда все прошло, даже и не заметила, - бормотала баба Шура, поглядывая по сторонам, поправляя теплый носок на ноге. Баба Шура запустила руку в старенькую сумку, что-то там поискала, встала и поковыляла, припадая на одну ногу к теплотрассе. Подошла, а там уже плясали в нетерпении кошки