Чтобы помнили

Его звали Алексей. В официальных бумагах значилось коротко: «снайпер 3-го батальона». В роте почти все звали его просто Лёнька. Ему было двадцать один год, когда он впервые лёг на позицию с винтовкой, на которой стояла оптика. До войны он работал в лесхозе под Вологдой. Знал лес так, как городской человек знает свои улицы. Умел ждать. Умел не шевелиться подолгу. Умел по звуку определить, где сломалась ветка — близко или далеко, тяжело ли наступили или осторожно. Когда началась война, эти умения вдруг оказались важнее всего, чему его учили раньше. Его определили в снайперы довольно быстро. Сначала были короткие курсы: стрельба, маскировка, определение расстояний на глаз. Потом — фронт. Винтовку с оптическим прицелом выдали в первый же день. Она казалась тяжёлой и непривычной после обычной трёхлинейки. Алексей долго привыкал к ней — к весу, к тому, как она ложится в плечо, к тому, как дрожит перекрестье, если дыхание сбито хоть немного. Первый выстрел он запомнил навсегда. Было раннее с

1 мая 1945 года. Ночь. Шоссе под Штеттином. До Победы оставалось восемь дней. По разбитой дороге шла колонна 284-го стрелкового полка. В кузове грузовика ЗИС-5 вместе с миномётчиками ехала старшина — командир отделения снайперов. Ей было 52 года. На гимнастёрке — два ордена Славы и орден Отечественной войны. Третий орден Славы первой степени уже был подписан командармом. Он найдёт её через два месяца — посмертно. За несколько дней до этого она писала дочери в Ленинград: «Устала я воевать, детка, ведь уже четвёртый год на фронте. Скорее бы закончить эту проклятую войну и вернуться домой. Как хочется обнять вас, поцеловать милую внученьку». Её звали Нина Павловна Петрова. В полку её называли мама Нина. Нина Петрова родилась в 1893 году в Ораниенбауме под Петербургом в семье морского офицера. Отец умер рано, мать осталась с пятью детьми. После торговой школы — Владивосток, потом Ревель, судостроительный завод. После революции — Лодейное Поле. В 1927 году она с дочерью переехала в Ленингра

Меня зовут Эрнст. В июне сорок первого мне было двадцать два. Я до сих пор помню, как пахло тем утром. Пыль, бензин, свежая трава и что-то ещё — тревожное, чего я тогда не умел назвать. Мы стояли в лесу недалеко от границы и ждали сигнала. Офицер сказал коротко: «Сегодня начинается большое дело». Мы кивнули. Нам говорили, что война будет короткой. Что русские не захотят долго сопротивляться. Что к осени мы будем дома. Первые недели казались странным сном. Жара, бесконечные марши, колонны пленных, горящие деревни где-то в стороне. Мы шли быстро. Слишком быстро, как потом оказалось. Ночью писали короткие письма. Я писал матери, что всё хорошо, что кормят нормально, что скоро вернусь. Врать было легче, чем объяснять то, чего сам ещё не понимал. К осени всё изменилось. Грязь стала главным врагом. Она забивалась в сапоги, в механизмы, в душу. Дожди шли неделями. Мы тащили орудия руками, потому что лошади выбивались из сил. Ночью температура падала, и мокрая форма ледянела на теле. Тогда я

14 августа 1942 года. Лес севернее деревни Сутоки. В этот день в списках 528-го стрелкового полка появились две фамилии, которые потом зачислят в них навечно. Наталья Ковшова и Мария Поливанова. Наташа Ковшова родилась 26 ноября 1920 года в Уфе. В 1924-м семья переехала в Москву. Окончила школу № 281 в Уланском переулке. Работала инспектором в отделе кадров треста «Оргавиапром». Готовилась поступать в Московский авиационный институт. Маша Поливанова родилась 24 октября 1922 года в деревне Нарышкино Тульской области. После школы работала на фабрике, потом тоже попала в «Оргавиапром». Тихая, почти незаметная — полная противоположность более живой и решительной Наташе. С этого момента и до конца они были неразлучны. В июле 1941 года Наташа поступила в школу снайперов Осоавиахима. Имея право на бронь и эвакуацию как работница авиапромышленности, она этим правом не воспользовалась. 15 октября 1941 года, в один из самых тяжёлых дней московской осени, Ковшову зачислили в Красную армию доброво

История, которую важно знать, чтобы понять, куда и по чьей вине пропали почти 15 тысяч человек. Речь пойдёт о 33-й армии генерала Михаила Григорьевича Ефремова — армии, которая сражалась в окружении почти столько же, сколько 6-я армия Паулюса под Сталинградом. Только у Паулюса было около 270 тысяч, а у Ефремова — максимум 15 тысяч. При этом 33-я армия смогла нанести противнику ощутимые потери: по некоторым данным, за время боёв в котле было выведено из строя около 8700 солдат вермахта и войск СС. В этой истории хватало и героев, и тех, кто не выдержал испытания. Благодаря работе исследователей и появившимся переводам немецких документов картина тех дней становится яснее. В январе–феврале 1942 года 33-я армия прорвалась вглубь немецкой обороны и вышла к Вязьме. Судьба города в тот момент действительно висела на волоске. Немецкие войска были на пределе, и Гитлер срочно перебрасывал резервы. Генерал Модель начал жёстко действовать под Ржевом, а немецкое командование нанесло серию контруда

Не секрет, что немецкие солдаты питались заметно лучше, чем красноармейцы. Машина с рождественскими посылками или праздничным усиленным пайком вермахта всегда была желанным трофеем для советских бойцов. Советские воины в основном обходились тем, что давала полевая кухня, консервами и тем, что приходило по ленд-лизу. Пресловутая американская тушёнка, получившая прозвище «второй фронт», сало в брикетах и иногда мармелад — вот и всё разнообразие. У немцев же существовала целая система рационов. Помимо обычной горячей кухни и стандартного сухого пайка, были специальные наборы: для горных егерей (в том числе для дивизии «Эдельвейс»), для панцергренадеров СС, для десантников, танкистов и моторизованных частей. Всё это продуктовое многообразие открывалось советским войскам, когда стремительное наступление вынуждало немцев бросать тыловые склады. На этих складах хранились запасы продовольствия для целых дивизий, корпусов и даже групп армий. Хлеб Хлеб долгого хранения не имел строго определё

Всем привет. За время существования канала было много тяжелых выпусков, но сегодняшний — особенный. Честно, я еле смог его закончить. Всё, что вы сейчас услышите, до сих пор крутится у меня в голове. Голоса, которые сейчас прозвучат — это не просто «дети войны». Это самые настоящие моральные и физические жертвы. В силу маленького возраста они не могли уйти в партизаны, их не успели эвакуировать. Они остались в самом эпицентре ада. Они не могли ничего придумывать или сочинять, как это было бы выгодно взрослым. Они просто говорили правду. Ту правду, после которой, уже будучи седыми людьми, они не могли нормально спать. Война забрала у них нормальную жизнь вместе с детством и всем, что было им дорого. Давайте на несколько минут представим, что эти дети — это мы. Шагнувшие в ту весну 41-го. «Помню черное небо и черный самолет. Возле шоссе лежит наша мама с раскинутыми руками. Мы просим ее встать, она не встает. Солдаты завернули маму в плащ-палатку и похоронили в песке на том же месте. Мы

Мне только исполнилось восемнадцать, когда нас забрали. Лето ещё не до конца ушло, в воздухе пахло пылью и скошенной травой. Вместе с такими же пацанами нас привезли в учебный полк, стоявший в редком лесу у небольшой речки. Обещали три месяца учёбы. Говорили, что успеем получить сержантские лычки. Мы верили. Казалось, война где-то далеко, а мы пока ещё успеем вырасти. Лес был тихий. По вечерам над водой тянули журавли, кричали гуси. Мы шутили, бегали на зарядку, гордились, когда лейтенант хвалил. Кормили сытно. Хлеб потом стал пропадать, но нам спокойно объясняли: «Всё в Сталинград идёт». Мы кивали. Значит, там сейчас самое важное. Наш лейтенант уже побывал на фронте. Ходил с палочкой, но глаза оставались живыми. Он редко говорил много, зато каждое слово запоминалось: — Ройте окопы сразу, как остановились. — Услышали «вперёд» — не стойте на месте. — Назад бежать нельзя. Подведёте своих. Мы слушали молча. Вечерами на перекуре задавали глупые вопросы. Он отводил взгляд и молчал. Потом

Представьте себе крепость, на которую страна потратила 250 миллионов франков — это цена целого авианосца. Девять месяцев бельгийцы строили Эбен-Эмаэль: 600 метров железобетона, уходящего вглубь скалы, пушки, способные стрелять на 17 километров, и бронекупола, не боящиеся прямых попаданий. Газеты называли его «грозой Арденн» и самой мощной крепостью Европы.2 источника Но утром 10 мая 1940 года этот гигант пал за четверть часа. И помогли в этом не танки, а 85 немецких десантников и тихие деревянные планеры. Бетонный гигант и его сонный гарнизон Эбен-Эмаэль стоял на стратегическом перекрестке у канала Альберта. Если бы немцы попытались прорваться здесь в лоб, бельгийцы взорвали бы мосты, и наступление захлебнулось бы. Поэтому крепость была нашпигована оружием: две 120-миллиметровые гаубицы, шестнадцать 75-миллиметровых пушек и километры подземных ходов.2 источника Проблема была в том, кто сидел внутри. Служба в сыром подземелье на отшибе страны считалась ссылкой. Из 28 офицеров 17 были р

Виктор Фёдорович Костко родился 13 апреля 1927 года в деревне Новый Городок на Могилёвщине. Деревня стояла на краю большого леса. До войны в ней было всего тридцать три двора. Семьи большие — в каждом доме по шесть–десять человек. Отец работал лесником, человеком честным и уважаемым. Мать вела хозяйство. Старшие братья родились в двадцать втором и двадцать пятом. Виктор закончил семь классов с отличием и с шести лет уже помогал по дому: пас телят, следил за пчёлами, гонял гусей. Война пришла к ним 25 июня 1941 года. По шоссе Бобруйск–Могилёв сплошным потоком шли беженцы — в основном еврейские семьи и жёны командиров. Они спешили на восток. Низко над дорогой проходили «мессершмитты» и стреляли по людям. Местные жители, кто мог, помогали раненым и тем, кто ещё держался на ногах. Мальчишки смотрели и не сразу понимали, что именно происходит. 3 июля на опушке леса заняла позиции советская артиллерийская батарея. Днём со стороны Бобруйска показалась колонна — танки и мотоциклы без глушителе