Вероника Петровна

— Явился — не запылился! — Галина стояла в дверях кухни, руки скрещены на переднике. — Трое суток! Трое суток, Коля! Николай поставил ведро с рыбой у порога, потянулся к жене. Та отступила. — Да ладно тебе, Галь. Улов знатный, погляди! — Я тебе погляжу. — Она ткнула пальцем в ведро. — Эту вонь куда? На диван класть будешь? — Рыба свежая, не выдумывай. — Свежая! — Галина фыркнула. — А сам? От тебя несёт так, что кот под кровать забился. Три дня, значит, рыбачил. А звонить кто должен был? Лермонтов? Николай скинул куртку, бросил на вешалку. Мимо. Куртка съехала на пол, он не поднял. — Связи не было. Там лес, Галь, не Москва-Сити. — Ага. Связи не было. — Она подняла куртку, повесила. — Зато у Петьки Соколова она была. Мне его Тамара звонила, спрашивала, как ты там. Говорит — Петька каждый день отчитывается. Каждый день! — Так Петька подкаблучник. Галина медленно повернулась. Посмотрела на мужа. — Что ты сказал? — Я говорю... — Нет, ты повтори. — Она взяла со стола солонку, поставила обра

— Андрей, это мама. Перезвони, когда сможешь. Валентина нажала отбой и положила телефон на подоконник, рядом с геранью. Та давно просила воды — листья чуть свернулись по краям, — но она забыла. Опять. Три дня она забывала про герань. С тех пор, как Андрей позвонил сам — первый раз за четыре месяца — и сказал то, что сказал. — Мам, я нашёл их. Настоящих. Биологических. У них дом под Москвой, бизнес... Они хотят познакомиться. — Ну и хорошо, — ответила она тогда. — Познакомься. — Ты не понимаешь. Они зовут насовсем. Говорят, я им нужен. Она тогда долго смотрела в окно. За окном шёл снег. — А я тебе не нужна? Пауза. Слишком длинная. — Мам, ну ты же понимаешь... Она не стала дослушивать. Просто сказала «хорошо» — тем голосом, которым говорят не «хорошо», а «больно» — и повесила трубку. С тех пор звонила сама. Раз в три дня. Он не брал. Валентина взяла его из детдома в сорок один год. Муж к тому времени ушёл — не к другой, просто ушёл, как уходят от женщин, которые хотят детей, а бог не да

— Галь, ну ты видела, как Серёжа на неё смотрел? — Нинка Фролова, соседка с третьего этажа, поправила шаль и потянулась к Гале через праздничный стол. — Ещё в девяносто восьмом всё было, говорят. Или раньше даже. Галина Михайловна не ответила. Она держала бокал с шампанским — уже тёплым, уже ненужным — и смотрела на мужа. Сергей стоял у окна, смеялся чему-то, и свет люстры падал на его висок. Знакомый висок. Тридцать один год рядом. — Галь, ты слышишь? — Нинка склонилась ближе. — Я говорю, в девяносто восьмом. Тогда ещё Раечка жива была, соседка наша. Она видела, как они у гаражей... — Нина. — Что? — Замолчи. Нинка замолчала. Отодвинулась. Взяла вилку. Галина поставила бокал на скатерть. Медленно. Не расплескать. Только не расплескать. Девяносто восьмой. Тогда Алёшке было шесть. Катьке — три. Галина работала на двух работах, потому что Сергей «искал себя» после сокращения. Она вставала в пять. Варила кашу. Проверяла уроки. Стирала. Снова варила. Снова проверяла. Девяносто восьмой. — С

— Убирайся с моей дачи! — Нина Семёновна вышла на крыльцо и швырнула на землю пластиковое ведро с тряпками. — Я сказала: вон отсюда! Обе! Светлана даже не повернулась. Стояла у грядки с огурцами, вытащила один, покрутила в руках. — Мам, ты чего? Мы помочь приехали. — Помочь! — Нина Семёновна сошла со ступенек, подбоченилась. — Видела я вашу помощь! Вчера кто варенье из погреба утащил? Восемь банок! Я их всё лето закатывала! — Мы взяли по три банки. Не утащили, а взяли. Ты сама говорила — берите. — Когда это я говорила?! — В июне. По телефону. — Что значит по телефону! Сказала — возьмите по одной на попробовать, а не тащить охапками! Катя, дочь Светланы, тихо слезла с качелей и шагнула к маме. Пятнадцать лет, смотрит в землю. Учится делать вид, что её здесь нет. — Кать, иди в машину, — сказала Светлана. — Пусть слушает! — Нина Семёновна ткнула пальцем. — Пусть видит, как мать ведёт себя! Внучка! Внучка, значит, а ко мне ни разу за лето не приехала! — Мама, она в лагере была. — В лагере

— Опять карманы не вывернул! — Нина швырнула пиджак на стул. — Сколько раз говорила: сам сдавай в чистку, если не хочешь, чтобы я шарила по карманам! Она уже тянулась к стиральной машине, когда пальцы нащупали сложенный листок. Маленький. Вчетверо. Развернула — и стояла. Жду тебя. Скучаю. Сердечко нарисовано от руки — кривое, торопливое. Нина опустилась на край ванны. Пиджак съехал на пол — она не подняла. Геннадий. Двадцать восемь лет. Двое детей, теперь уже взрослых. Ипотека, которую выплатили три года назад. Совместные отпуска в Анапе — каждое лето, одна и та же база, один и тот же нижний шезлонг у бассейна. Она смотрела на листок. Почерк незнакомый. Круглые буквы, буква «ж» с завитком. — Нин, ты чай поставила? — донеслось из гостиной. Она убрала листок в карман халата. — Сейчас. Гена сидел перед телевизором. Футбол. Он всегда смотрел футбол по пятницам — это было так же неизменно, как солонка на краю стола и скрип третьей ступеньки на лестнице. Нина поставила перед ним кружку. Пос

— Вставай. — Надя тронула мужа за плечо. — Вставай, говорю! Серёжа не пошевелился. Только засопел громче, натянул одеяло на ухо. — Серёга! — она уже не шептала. — Там звонят! Два часа ночи. За окном ни звука, только снег шуршит по стеклу. А в дверь — снова. Коротко, требовательно. Муж сел на кровати. Уставился в темноту. — Кто это ещё в такую пору? — Откуда я знаю? Твои, поди. — Почему сразу мои? — Потому что мои в Тамбове. — Надя встала, накинула халат. — Иди открывай. Это ты им давал наш адрес. Серёжа поплёлся в коридор, щурясь от света. Надя встала в дверях кухни, скрестила руки... нет. Взяла со стола чашку, начала вертеть в руках. За дверью послышались голоса. Мужской. И — она сразу узнала — ещё один. Женский, низкий, чуть хрипловатый. Лариса. Сноха. — Надюш, это мы! — донеслось из коридора голосом Серёжиного брата Кости. — Ты уж прости, поздно получилось! Надя поставила чашку. Медленно. На пороге стояли двое — Костя с огромной сумкой и Лариса, замотанная в шарф, с видом человека,

— Ну и куда смотрела, когда брала билет?! — Зинаида Петровна швырнула сумку на боковую полку так, что та подпрыгнула и едва не слетела. — Сидячий! Мы едем пятнадцать часов в сидячем вагоне, Люся! — Мам, я успевала в последнюю минуту, других не было, — Людмила протиснулась в узкий проход и начала запихивать чемодан под сиденье. — Ты хотела к Тане на юбилей или нет? — Я хотела приехать живая, а не с переломанной спиной! — Зинаида оглядела вагон с таким видом, словно её заселяют в хлев. — Господи, тут даже откинуться некуда. Кресла — как в автобусе. Я в таком автобусе в восемьдесят шестом году ездила на картошку, и то лучше было! Напротив уже устроился мужчина лет шестидесяти, с газетой на коленях. Покосился, промолчал. — Сесть-то можешь? — Людмила кивнула на место. — Могу. Сидеть пятнадцать часов не могу. — Мам. — Что — мам? Я тебе не мам сейчас, я тебе пострадавшая сторона! Зинаида Петровна всё же опустилась на сиденье, поджала ноги, огляделась. Рядом сидела молодая женщина с ребёнком

— Тихон Семёнович, вы снова уронили что-то в три ночи?! — Галина Фёдоровна забарабанила по батарее половником. — Или у вас слоны поселились?! За стеной — тишина. Потом звук передвигаемой мебели. Потом ещё один грохот. Галина поставила половник на плиту и посмотрела на потолок. Трещина в штукатурке — та самая, которой раньше не было — за последний месяц расползлась от окна до люстры. — Нет, я так не могу! — она накинула халат. Дочь выглянула из комнаты, потирая глаза. — Мам, куда ты на ночь глядя? — К этому своему... архитектору снизу. Всё, Лен, терпение кончилось. — Мам, поздно же... — Вот именно! Поздно! Поздно ему скандалить! Она вышла на лестничную клетку. Позвонила в дверь напротив. Потом ещё раз. Дверь открылась — на пороге стоял мужчина лет шестидесяти в потёртом тренировочном костюме, с молотком в руке и стружкой в волосах. — О! Галочка! — он расплылся в улыбке, будто они встретились не в полночь, а на дачном рынке. — Как раз хотел зайти! У вас уровень есть? Строительный? Галин

— Это моё место! Я на него билет брала! Тамара Викентьевна поставила сумку прямо на ступеньку и уставилась на мужчину, который уже вполне по-хозяйски раскладывал на нижней полке свою куртку. — Женщина, у меня тоже билет. — Он даже не повернулся. — Семнадцатое купе, нижняя. — Вот именно — семнадцатое! А это шестнадцатое, вы дверью ошиблись! Мужчина наконец поднял голову. Лет шестьдесят, щетина, руки рабочие — сразу видно. Посмотрел на табличку над дверью, помолчал секунду. — Ну, ошибся. — Взял куртку, пошёл. Тамара Викентьевна втащила сумку, закинула на крючок плащ, выдохнула. Двое суток до Читы. Нижняя полка, окно — она специально доплачивала. Спина не та уже, чтобы на верхней кувыркаться. На верхней полке кто-то завозился. Свесились ноги в шерстяных носках. — Бабуль, вы не поможете? Мне б сумку пристроить. Молодая, лет двадцати пяти. Волосы в пучке, под глазами синяки от недосыпа. — Давай подниму. — Тамара Викентьевна взялась за ручку. — Тяжёлая, будто камни везёшь. — Книги. — Книги

— Соли не дам. И не проси. Нина Степановна захлопнула дверь так, что с вешалки слетела чья-то куртка. Постояла. За стенкой зашаркали тапочки — это Зинаида Павловна, соседка с третьего года, поплелась обратно к себе. Нина прошла на кухню, встала у окна. Двор пустой, только кошка гоняла пакет у мусорки. Соли не дам. И правильно. Три года назад эта самая Зинаида рассказала всему подъезду, что Нинин сын Колька бросил жену с ребёнком. Со смаком рассказала, в деталях, с добавками от себя. Нина тогда два месяца глаза прятала, когда в лифт заходила. А теперь — соли ей. На плите кипел суп. Нина помешала, попробовала. Пересолила. Усмехнулась — вот ведь. Телефон тренькнул. Колька. — Мам, ты чего Зинаиде Павловне дверь перед носом захлопнула? Она мне написала. — Написала она. — Нина отставила ложку. — Откуда ты у неё в контактах? — Ну, я когда приезжал, она попросила номер, на случай если тебе плохо станет... — Мне прекрасно. Передай ей. — Мам. — Колька, у меня суп убегает. Суп никуда не убегал.