Вероника Петровна

— Не стой столбом! Баулы бери, там банки, разобьёшь — сама будешь виновата! Валентина Петровна переступила порог, не дожидаясь приглашения. За ней в прихожую втиснулись два клетчатых баула, торба с кастрюлями и переноска, откуда недобро глядел рыжий кот. — Валентина Петровна?.. — Марина вытерла руки о полотенце. — А Игорь знает, что вы приехали? — Знает, знает. Он у нас всё знает, только рассказывает мало. — Свекровь стянула платок и повесила на крючок поверх Марининой куртки. — Ты что лицо такое сделала? Не рада, что ли? — Вы бы позвонили. У нас не прибрано... — Вижу. — Валентина Петровна провела пальцем по полке. — Пыли на ноготь. Ладно, разберёмся. Барсика куда? Ему место потеплее надо, он у меня нежный. — Какое место? Вы что, надолго? — Навсегда, милая. — Сказала так буднично, словно зашла на чай. — Квартиру в Туле я продала. Вчера сделку закрыли. Так что я теперь ваша, со всеми потрохами. Один из баулов накренился, внутри глухо звякнуло стекло. Марина смотрела на него и не могла

— Ты где, я спрашиваю?! Третий раз ужин грею, котлеты уже как подмётки! — Ниночка, я в электричке. Еду, честное слово, еду. — Третий вечер подряд одно и то же: еду да еду! Когда это Ковров с завода в десять возвращался? Смена у тебя до пяти, я график читать умею! — Наряд закрывали. Задержали. — Наряд! У тебя, Коврова, наряды длиннее сериала! А Тамара говорит, видела тебя на Рабочей, возле меховой лавки. Что ты там забыл? Ты шапку последний раз в девяносто восьмом покупал! Гена зажал телефон между ухом и воротником куртки. В тёмном окне качался пустой вагон, только в конце прохода дремала тётка с авоськой, из которой торчал хвост зелёного лука. — Нин, честно говоря, Тамара напутала. Мало ли на кого кто похож. — Она тебя тридцать лет знает, дольше моего! Нет уж, ты мне прямо скажи... — Нин, потом. Связь пропадает. — Не смей отключаться! Он и не отключался. Телефон сам хрипнул и умолк, батарея села. Гена вытянул ноги в стоптанных ботинках и прикрыл глаза. Всего на минутку. Четвёртые сутк

— Ты червей рядом с маслом поставил?! Саша, я с тобой разговариваю! — Мотыль это, Люд, не черви. Ему прохлада нужна, — Александр даже не обернулся, перебирал на табуретке блёсны. — Живой корм, понимаешь? — Я утром за маслом полезла, а он там шевелится! — Значит, свежий. Хороший мотыль, отборный. — Отборный! Он у тебя в холодильнике живёт лучше, чем я в этой квартире! Людмила швырнула полотенце на спинку стула. Тридцать один год вместе, а она так и не привыкла, что в морозилке щуки лежат вперемешку с пельменями. С балкона тянуло тиной от сапог, которые третий день сохли на верёвке, а под тусклым абажуром лениво кружила муха. Саша, видимо, и её приберегал на наживку. — В субботу едем к маме, — сказала она. — В субботу нельзя. — Это почему? — На Заречном судак пошёл. Витька звонил, мы с ним к четырём утра... — Судак у него пошёл! Маме семьдесят лет, Саша! Семьдесят! — Помню. Позвоню, поздравлю. — Позвонит он! — Люда выдернула у него из рук блесну и потрясла ею перед носом. — Три года туд

— Кузнецова! Ты у меня в вагоне зайцев разводишь? Тамара Львовна Кочеткова, ревизор поезда, стояла в тамбуре пятого вагона и постукивала шариковой ручкой по планшету. Час ночи. За окном тянулась чёрная степь, изредка мигал одинокий фонарь. — Каких зайцев, Тамара Львовна? — Света поправила форменный платок. — Я до Поворино всех пересчитала. Тридцать девять человек, тридцать девять билетов. — Тридцать девять? А мне диспетчер звонит: в Поворино в твою дверь влез какой-то дед. В тапках, с авоськой, без билета. Где он? — Какой дед? — Света достала из кармана тряпку и принялась протирать поручень, хотя он и так блестел. — Привиделось вашему диспетчеру. Поворино — станция тёмная, там и корова за человека сойдёт. — Ты мне зубы не заговаривай! — Тамара ткнула ручкой в её сторону. — Через двадцать минут пройду с проверкой, каждое купе, каждую полку. Найду — высажу на ближайшей станции. Хоть в чистом поле, скатертью дорога! А ты со своей премией попрощаешься. — Премия у меня, Тамара Львовна, чет

— Николай! Это что такое?! Ты мне сам объяснишь или сразу участковому звонить? Нина Андреевна стояла посреди теплицы с ржавой банкой из-под монпансье. Крышка валялась в грядке с рассадой, а из банки торчал тугой рулон, перехваченный бельевой резинкой. Коля застыл в дверях с ведром. Вода плеснула на порог. В теплице пахло сырой землёй, а на подоконнике сох забытый с осени огурец, жёлтый и сморщенный, как кулачок. — Поставь, — сказал он. — Поставь на место, Нина. — Поставить? Я, значит, гречку по акции ищу, каждую копейку считаю, а у тебя тут, — она потрясла банкой, — целый Центробанк среди помидоров! — Не ори. Соседи услышат. — Пусть слышат! Конечно, пусть все знают, какой у меня муж! Тридцать пять лет вместе, а он деньги в землю зарывает, как крот! — Я не зарывал. Я в банку... — Коля поставил ведро, вытер руки о штаны. — Это давно лежит. — Давно! Сколько? — Сколько надо, столько и лежит. — Ах, вот как! — Нина вытряхнула рулон на ладонь. Пятитысячные, слежавшиеся, пахли землёй и мышины

— Верните деньги! Я передумал! — Виктор Павлович припечатал ладонью путёвку к стойке, и стаканчик с ручками подпрыгнул. В агентстве пахло растворимым кофе, а со стены выцветал плакат с белым теплоходом. Оксана, если верить бейджику, лениво подняла глаза от монитора. — Позавчера вы тут сияли, как начищенный самовар. Наталью Сергеевну на палубе рисовали. А сегодня что, передумали? — Сегодня я, между прочим, поумнел. Оформляйте возврат. Сто восемьдесят шесть тысяч. — Оформлю, конечно. Только до отхода теплохода шестнадцать дней, а по договору в таком случае полтинник удерживается. Девяносто три тысячи, Виктор Павлович. Вы их где взяли, на дороге нашли? — Заработал. — Он ткнул пальцем в договор. — Четырнадцать месяцев в такси после смены. Каждую субботу до трёх ночи гуляк с вокзала возил на своей старой Гранте. Копейка к копейке, в банке из-под томатов, в гараже, за канистрами. Наташа думала, я на рыбалку шатаюсь. — Тем более обидно. Так что стряслось? Виктор Павлович опустился на скрипуч

— Ты почему трубку не берёшь? Третий день звоню! Картошку сажать пора, а ты глаз не кажешь! — Мам, я на работе. — На работе он! Пятнадцать лет по субботам на работе был, а на даче вкалывал как миленький. Что изменилось? — Мам, я не приеду. Валентина Петровна так и застыла с телефоном у уха. На плите зашипел чайник, вода плеснула на конфорку. Она не шевельнулась. — Как это не приедешь? — Так. Ни в эту субботу, ни в следующую. — Игорёк, ты чего? Поссорился с Мариной? Скажи матери, я ведь не чужая! — Никто ни с кем не поссорился. Просто не приеду. Извини. Короткие гудки. Она посмотрела на трубку, будто нашла в кармане пальто чужую вещь. Выключила газ, достала из буфета жестяную банку с семенами. Пакетики с «Розовым Гулливером» были перетянуты резинкой от бигуди. Пересчитала. Ещё раз пересчитала. Набрала невестку. Марина ответила не сразу и голосом человека, которому велели молчать. — Валентина Петровна, вы с Игорем сами поговорите. Я тут ни при чём. — Да что вы все, как сговорились?! В о

— Мама, я же просила! Не приходи сюда больше, слышишь?! — Марина выхватила из рук Валентины пакет с курицей и запихнула его обратно в сумку-холодильник. — А что мне, дома сидеть? — Валентина одёрнула фартук, испачканный жиром. — Пенсия девять тысяч, а цены сама видишь. Кто мне заплатит за квартиру, ты? Перрон гудел. Проводница объявляла посадку на скорый до Ростова, где-то свистел чайник у соседнего лотка, пахло углём и подгоревшим маслом. Валентина торговала здесь третий год — с раннего поезда до последнего, разложив на клеёнке жареные ножки, крылышки, пирожки с картошкой. Одна из десяти таких же теток вдоль состава. Марина приехала встретить свекровь с внуком — те возвращались с юга. И надо же было матери именно сейчас, именно на этом перроне, оказаться прямо возле третьего вагона с дымящимся судком. — Марина Игоревна, а это кто? — Раиса Тамарова, свекровь, уже спускалась по ступенькам, держа за руку пятилетнего Никитку. Она щурилась на суету у лотков, разглядывая тётку в застиранно

— Мне не нужен подарок, — повторила тётя Валя, оглядывая притихший стол. — Мне нужно, чтобы в этой семье перестали разбирать друг друга по кусочкам, как то мясо на праздничном блюде. Она подошла к буфету — старому, ещё материнскому, с резными дверцами — и достала оттуда потёртую жестяную банку из-под печенья. Открыла крышку. Внутри лежали фотографии. — Вот, смотрите, — она протянула снимок Марине. — Это твой отец, Игорь, и твоя мать, Людмила, тридцать лет назад. А это я с сестрой — вашей бабушкой, Марина. Мы тогда тоже из-за денег на свадьбу чуть не разругались навек. Я ей тогда отдала последнее, а она даже спасибо не сказала. Обиделась я так, что три года не звонила. — И что было потом? — тихо спросила Тонечка, забыв о чае. — А потом она умерла, — тётя Валя произнесла это буднично, без всякого надрыва. — И я осталась с этой обидой навечно. Так и не узнала, простила она меня или нет за то, что я отвернулась. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном во дворе кто-то запус

— Где деньги?! Где мои деньги?! — Оля рванула замок сумки так, что оторвалась молния. Трамвай качнуло на повороте, и она чуть не упала на сидящую рядом бабушку с авоськой. — Девушка, вы мне ногу отдавили! — прошипела та. — Простите... простите, я... — Оля снова полезла в сумку, вывернула карман куртки, потом второй. Пусто. Конверт с деньгами — все, что оставалось до зарплаты, весь долг за квартиру, который она третий месяц собирала по копейке, — исчез. — Может, дома забыли? — предположил кто-то сзади. — Я его в руках держала на остановке! — Оля обернулась, оглядела вагон, будто конверт мог сам подняться в воздух и спрятаться под чьим-то пальто. — Я пересчитывала деньги перед тем, как войти! Трамвай остановился. Люди потянулись к выходу, толкаясь, не обращая внимания на девушку, застывшую посреди прохода с расстегнутой сумкой. — Стойте! — крикнула Оля. — Кто-нибудь видел конверт? Белый, с резинкой! Тишина. Только скрип открывающихся дверей и гул объявления следующей остановки. Игорь си