Вероника Петровна

— Мам, ну ты же одна! Куда тебе одной три комнаты и веранда? — Лариса шлёпнула на стол пакет с черешней, и ягоды покатились по клеёнке. Галина Фёдоровна поймала одну у самого края. — Я эти три комнаты, Ларочка, по копейке собирала. Тридцать два года в бухгалтерии сидела. Сервант продала, дачу продала, шубу так и не купила. — Ой, начинается! Песня про шубу! — Лариса закатила глаза. — Никто ж у тебя ничего не отбирает. Мы на лето. Детям море нужно, у Сонечки вечно горло, а тут воздух. — На лето — это сколько? — Галина покосилась на дверь, за которой уже грохотали чемоданы. — В прошлом году вы на лето в мае приехали, а уехали, когда у Зинки виноград облетел. В дверь боком протиснулся зять Вадик. В одной руке баул, в другой мангал, на голове панама с надписью «Сочи», хотя до Сочи отсюда было как до луны. — Галина Фёдоровна, а шампуры где? Я там у калитки грядочку чуток подвинул. Под мангал. — Подвинул?! — Галина выронила черешню. — Это ж пионы! Я их из Твери в ведре везла, в плацкарте, на

— Это что, я спрашиваю?! Москва, Загорьевский проезд, квартира сорок восемь! — Тамара шлёпнула на скатерть мятую бумажку, прямо возле селёдки под шубой. Ольга поставила чайник обратно на плиту. Так и не налила. — Квитанция, Тома. За свет и воду. — Вижу, что не почётная грамота! На твоё имя! На мамин адрес пришла! Собственник — Зуева Ольга Петровна! Светка, Тамарина дочь, перестала качать младшего на коленке. Генка, Тамарин муж, отложил вилку с огурцом. Случай редкий. — Мам, дай гляну, — Светка потянулась через стол. — Сиди! — Тамара прихлопнула бумажку ладонью. — Восемнадцать лет! Восемнадцать лет ты нам плакалась: угол снимаю, на раскладушке сплю, хозяйкины ковры пылесошу! А сама? — А сама работала, — Ольга вытерла руки о полотенце. — Без выходных. — Работала она! Мать на мне, Светка с двумя на мне, крыша течёт — тоже на мне! А она в Москве хоромы отхватила и молчит, как партизан на допросе! — Хоромы, — Ольга хмыкнула. — Двадцать шесть метров. Девятый этаж, окна на гаражи. — Двадцать

— Игорёк, глянь, тут не стена, а горбатый мост! — Кристина хохотала и водила телефоном вдоль прихожей. — Подписчики, смотрите: квартира-гармошка. Ставишь шкаф, а он танцует! Галина Петровна вышла из кухни с полотенцем в руках. Полотенце было в муке, в духовке доходил пирог с капустой. — Ты что там снимаешь? — Контент, Галина Петровна. Знаете такое слово? — Кристина развернула камеру на свекровь. — А вот и хозяйка дворца. Поздоровайтесь с людьми. — Убери телефон. — Да ладно вам, вы же звезда! Вчерашний ролик про ваш ковёр три тысячи просмотров набрал. Люди пишут: верните меня в девяносто пятый. Игорь сидел в комнате на диване и листал что-то в планшете. Хмыкнул, не поднимая головы. — Мам, ну реально смешно. Вон тот угол будто с закрытыми глазами мазали. Галина Петровна повесила полотенце на крючок. Крючок тоже висел криво: шуруп когда-то вошёл не туда, и она так его и оставила. — С закрытыми глазами, значит. — Ну а как ещё? — Кристина провела наращённым ногтем по бугру штукатурки. — Ту

— Ой, Нинка, тюль-то новый! Почём брала? Или Стёпа на старости лет клад в огороде откопал? — Галина дёрнула занавеску, и кольца на карнизе звякнули, как мелочь в кармане. Нина поставила на стол блюдо с холодцом. — Старый это тюль, Галя. Постирала с синькой. — С синькой она постирала! Я свой третий год полощу, а он как был серый, так и есть. Стёп, у вас порошок, что ли, заграничный? Из-под полы? Степан молча резал хлеб. Ломоть к ломтю, ровно, как по линейке. Сегодня ему исполнилось шестьдесят, а на лице не было ни праздника, ни досады, одна сосредоточенность. — Да брось ты, Галь, — Толик, муж золовки, уже накладывал себе селёдку под шубой, щедро, с горкой. — У них всё по-тихому. Партизаны. Из-под земли слова не вытянешь. — Вот именно! — Галина плюхнулась на стул. — Юбилей у брата, а на столе холодец да винегрет. Скромненько. Прибедняются, а сами небось миллионы складывают. Под матрас, как бабка Шура. Нина подлила компот в стаканы. Мама когда-то учила: Нинуля, счастье любит тишину. Похв

— Это что ж такое делается, а? Родная мать узнаёт последней! Последней, Ирка! Ира так и застыла на лестнице с ключами в руке. На площадке у её новой квартиры, на её новом коврике с подсолнухом, сидела на клетчатом бауле мама. Валентина Сергеевна. В пуховом платке, в сапогах на молнии, с трёхлитровой банкой огурцов на коленях. Будто приехала не из Кимр, а прямиком с передовой. — Мам... ты как... откуда адрес? — Оттуда! — мама поставила банку на баул и поднялась. — Тридцать восемь лет растила, ночей не спала, а она квартиру в Москве отхватила и молчок! Партизанка! Я, значит, всему двору рассказываю: Ирочка моя снимает, бедненькая, по чужим углам мыкается. А она — хозяйка! — Мам, тише, соседи... — А пусть слушают! Пусть знают, какую дочь я вырастила! Дверь напротив приоткрылась на цепочку. Оттуда выглянула старушка в бигудях, оценила баул, банку, платок — и закрылась с таким щелчком, что стало ясно: в этом подъезде Иру уже запомнили. Навсегда. Ира вставила ключ в замок. Провернула не в т

— Витя в санаторий не поедет. Галина Андреевна сказала это ровно, как прогноз погоды, и поставила на стол холодец. Марина так и застыла с конвертом в руке. На конверте её почерком: Маме и папе. 35 лет вместе! — Мам, ты чего? Это же Кисловодск! Нарзанные ванны! Я полгода откладывала! — Спасибо, доченька. — Галина взяла конверт, разгладила уголок. — Путёвки беру. Обе. А отец остаётся дома. Виктор Сергеевич хохотнул — коротко, с присвистом, как всегда, когда не понимал шутки. — Галочка, не начинай. — Я не начинаю, Витя. Я, можно сказать, заканчиваю. На дальнем конце стола хрустнул огурец. Тамара, Витина сестра, в парадной кофточке с люрексом, заметно оживилась: — Ой, ну и правильно! Раз Витьке не надо, я поеду. Мне давно на воды пора, нервы совсем никуда. — Ты, Тома, тоже не поедешь. — Это ещё почему? Путёвка-то пропадёт! — Не пропадёт. Виктор отодвинул тарелку, задел солонку. По клеёнке побежала белая дорожка. Никто не кинулся вытирать — впервые за тридцать пять лет. — Королева бензокол

— Лоскутное одеяло? Нина Павловна, вы серьёзно? Мы же не в колхозе гуляем! Галина Сергеевна сказала это не громко, а ровно так, чтобы услышали три ближних стола. Тамада осёкся на полуслове. Нина Павловна, мать невесты, так и осталась стоять с подарком в руках: синие квадраты, жёлтые, и в каждом вышита буква. Сорок вечеров за старенькой «Чайкой». — Это ручная работа, — тихо сказала она. — Тут всё, что Оленька с детства любила... — Ой, да бросьте! — Галина Сергеевна махнула рукой, браслеты звякнули. — Ручная! В каждом переходе такие по полторы тысячи. Сядьте уже, не смешите людей. Оля привстала. Денис поймал её за запястье. — Оль, не надо. Сегодня не надо. — Она маму при всех... — Знаю. Потом разберёмся. Галина Сергеевна тем временем отобрала у тамады микрофон и постучала по нему ногтем. Колонки ответили визгом. — Дорогие гости! Раз уж у нас тут пошла самодеятельность, давайте я покажу, что такое настоящий подарок! Жанна, неси! Подруга Жанна, в платье цвета фуксии, выплыла из-за колонны

— Мама, ты опять резину тянешь? Нотариус до шести, а уже без двадцати четыре! Костя постукивал ручкой по клеёнке — той самой, в подсолнухах, которую Нина Сергеевна стелила на стол лет двадцать, не меньше. Один подсолнух давно протёрся до белой ткани, и Костя попадал ручкой ровно в него. Жанна, невестка, стояла у окна и ковыряла ногтем раму. — Ну и щели. Дует, как в сарае. Нина Сергеевна, вы тут зимой в валенках спите? — Окна мне Оля в прошлом году поменять предлагала. Я сама отказалась. — Оля предлагала! — Жанна хмыкнула. — Предлагать — не мешки ворочать. Ваша Оля за пять лет два раза приехала, и оба раза с одним тортиком. — Жан, — Костя поморщился. — Что Жан? Я правду говорю. Кто вам картошку на дачу возит? Кто вам за коммуналку через Госуслуги платит? Мы! А Ольга по телефону сюсюкает: мамочка, мамулечка... Языком-то чесать — не огород копать. Нина Сергеевна надела очки, придвинула бумаги. Буквы прыгали. — Костенька, а зачем сейчас-то? Я, слава богу, на своих ногах. — Мам, ну сколько

— Галя! А суп где?! Виктор Семёнович стоял у открытого холодильника в майке и вытянутых трениках, держа крышку от кастрюли, как щит. Кастрюля, эмалированная, с облупленными вишенками на боку, была пустая. Вымытая до скрипа. — Нету супа, — Галина Петровна даже не обернулась. Она сидела у окна и подшивала подол юбки. — Как это нету? Воскресенье! Костя с Тёмкой через час придут, Тамара звонила, уже едет! — Пусть едут. Чайник полный. — Ты что, издеваешься? — Виктор захлопнул холодильник, и магнит из Анапы съехал на пол. — Тридцать четыре года у нас по воскресеньям борщ! — Тридцать пять, — Галина откусила нитку. — Ты даже этого не считаешь. Он постоял, почесал затылок. — Ты захворала, что ли? — Здоровее всех. — Тогда вставай и вари! Галина сложила юбку вчетверо и положила на подоконник. — Витя, я больше супы не варю. — В смысле не варишь? — В прямом. Ни борщ, ни щи, ни рассольник твой ненаглядный. Всё. Отварилась. Виктор полез в шкафчик под мойкой. Там сиротливо стояла одна сковорода. — А

— Документы забрал?! За год до диплома? Ты в своём уме, Артём? Валентина Сергеевна стояла посреди чужого двора в светлых городских туфлях, и туфли эти уже наполовину ушли в апрельскую грязь. Чемодан на колёсиках завалился набок у калитки, как пьяный… нет, как уставший пёс. — Мам, не кричи. Куры разбегутся. — Куры! — она всплеснула руками. — Я пять лет на двух работах! Репетиторов твоих оплачивала, когда сама третью зиму в одних сапогах ходила! А ты мне — куры! Артём вытер ладони о старую телогрейку. На рукаве налипла сосновая стружка — с утра правил крыльцо. — Я тебе всё написал. — Написал! «Мама, я остаюсь в Заречье, не волнуйся». Не волнуйся! Я две ночи не спала, соседка Люда думала, у меня потоп — я ж воду гоняла туда-сюда, лишь бы руки занять. Она огляделась. Покосившийся сарай, бочка под водостоком, на верёвке сохли чьи-то цветастые наволочки. — Ну и где она? Показывай свою… Дульсинею огородную. — Настя на ферме. Вечером придёт. — На ферме, — повторила мать, будто пробуя слово на