Вероника Петровна

— Значит, так, — Лариса Михайловна поставила на стол сумку с таким грохотом, что задребезжали чашки. — Приехала. На лето. Дача ваша, я знаю, но мне сказали врачи: воздух, покой и зелень. Марина не успела ничего ответить — свекровь уже разматывала шарф, оглядывая кухню с видом районного санитарного инспектора. — Газ, смотрю, старый. Ну ничего, я с таким всю жизнь. — Лариса Михайловна, — Марина держала полотенце двумя руками, — мы вас не ждали. Совсем. — Вот и хорошо, что сюрприз! А то предупредишь — начнёте отговаривать. Где Серёжа? — На огороде. — Вот пусть и помогает матери разгрузиться. Я три сумки из автобуса тащила, не молодею. Марина положила полотенце на крючок. Медленно. Очень медленно. За окном светило июньское солнце, грядки только-только пошли в рост, Сашка с Лёшкой гоняли мяч у забора. Всё лето было распланировано: тихое, своё, заслуженное после десяти месяцев города. Без будильников. Без пробок. И — она в это верила честно — без чужих людей на кухне. Серёжа вошёл с лопатой

— Московская пенсия — это тебе не ваши двенадцать тысяч, — Галина Николаевна поставила на стол пакет с продуктами и огляделась с видом санитарного инспектора. — Сорок одна тысяча, между прочим. Заработанная. Оксана домыла чашку, поставила на сушилку. Не обернулась. — Хорошо добрались? — Семь часов в автобусе. Семь! Мог бы встретить, но у него, видите ли, совещание. — Галина сняла пальто, повесила на крючок, потом посмотрела на крючок и поправила. — Пыль на карнизе. Ты вообще протираешь? — Протираю. — Когда? В прошлом году? Оксана взяла тряпку. Молча протёрла карниз. Галина наблюдала с видом человека, который и не ждал иного. — Я привезла гречку. Там такой нет. И масло подсолнечное, нерафинированное, как надо. — Она начала выкладывать содержимое пакета на стол, занимая место. — Детей когда из школы забирать? — В три. — Сама пойду. Давно не видела внуков. — Там Артём после школы на секцию. Я обычно... — Я сказала — сама пойду. — Галина открыла холодильник, изучила полки. — Это что за й

— Значит, так. Заедете в пятницу, в воскресенье вечером — вон. Ключи под ковриком, сад не трогать, в подвал не лезть. Поняли? Нина Степановна стояла в дверях своего домика, скрестив руки под фартуком, и смотрела на молодую пару так, словно заранее знала — хлопот не оберёшься. — Всё поняли, — кивнул Антон. — Мы аккуратные люди. — Все аккуратные, пока не приедут. Ксюша — невысокая, с хвостиком и сумкой через плечо — огляделась. Участок небольшой, но ухоженный: грядки с клубникой, три яблони, дорожка из старого кирпича. Дом беленький, с голубыми ставнями. Мило. — А баня есть? — спросила она. — Баня есть. Но топить сами. И дрова не все — вон те, у забора. Остальные мои, не путайте. — Хорошо-хорошо. — «Хорошо-хорошо», — передразнила Нина Степановна. — А потом цветник вытопчут или кошку мою напугают. У меня кошка нервная. Антон незаметно толкнул жену локтем — молчи, не спорь. Ксюша стиснула ремень сумки и промолчала. Так начался первый из трёх летних сезонов, которые они сняли дачу у Нины С

— Мама, ну что ты как неродная! Все места нормальные, а ты опять себе у туалета взяла! Надежда Семёновна поставила сумку на полку и не обернулась. Достала из авоськи газету, расправила, присела на нижнюю полку. За окном плыл перрон — носильщики, тётки с баулами, мужик в оранжевом жилете с флажком. — Виталик, я сама разберусь, где мне сидеть. — Да тут воняет! — Виталий Петрович, пятидесяти двух лет, с животиком и залысиной, поставил чемодан поперёк прохода и уставился на мать. — Ты специально, что ли? — Специально. — Что — специально? — Специально взяла у туалета. Дешевле на четыреста рублей. Пенсия у меня, Виталик, не резиновая. Сын засопел. Это он умел — сопеть так, чтобы было слышно в соседнем купе. — Я бы доплатил. — Знаю, что доплатил бы. — Надежда Семёновна перевернула страницу газеты. — Потом три месяца поминал бы за каждым ужином. С верхней полки свесилась голова. Молодая женщина лет тридцати, волосы в хвосте, наушник в ухе. — Извините, это моё купе? — Ваше, ваше, садитесь, — с

— Ты сдала мою квартиру?! — Костя влетел на кухню, и дверь ударила в стену так, что с полки упала солонка. — Твою? — Нина Степановна даже не обернулась от плиты. — Я что-то пропустила, сынок? Когда она стала твоей? — Мам, мы договаривались! Я туда с Юлей переезжаю после свадьбы, ты же знаешь! — Свадьба у вас когда? — она помешала в кастрюле. — Уже три года «после свадьбы». А мне пенсия девять тысяч. — При чём тут пенсия! — При том. — Нина Степановна поставила ложку. — Садись. Костя не сел. Стоял у холодильника, руки в карманах, и смотрел так, будто она что-то украла. — Я уже заселила жильцов. Тихая семья, двое детей. Платят двадцать пять в месяц. — Ма-ам! — Не мамкай. — Она наконец повернулась. — Ты мне полгода назад обещал: «Мам, мы в мае». Потом в сентябре. Потом «ну вот-вот, ждём момента». Я ждала. — Пауза. — Теперь не жду. Костя достал телефон, начал куда-то звонить прямо при ней. — Юль, ты слышишь что творится? Она сдала квартиру каким-то чужим людям! Нина Степановна убавила огон

— Галочка, ну ты же умница у нас! Вот я и думаю — дай нам тысяч тридцать, а? На месяц, не больше! Галя поставила кружку так, что чай выплеснулся на скатерть. Сестра Нинка сидела напротив, сложив руки на коленях, и улыбалась — широко, по-детски, будто просила не деньги, а соль передать. — Нин. Ты серьёзно? — Ну а что такого? Ты же работаешь! Колян говорит — у тебя, небось, отложено. Он слышал, как ты Маринке говорила про накопления. — Он слышал. — Галя медленно промокнула скатерть полотенцем. — Значит, под дверью стоял. — Да не под дверью, просто мимо шёл! — В моей квартире мимо не ходят. У меня коридор полтора метра. Нинка заёрзала, переложила сумку с колена на колено. — Галь, ну не злись. Нам правда надо. Колян на стройке не получил — кинули его, понимаешь? Совсем кинули, три месяца впустую. А за садик платить, а холодильник сломался, а у Дашки ботинки — смотреть стыдно. Галя посмотрела на сестру. Потом на сумку — новую, кожаную, явно не дешёвую. — Сумку новую купила? — Это старая. —

— Это Анечкины друзья, — объявил Стас в микрофон, широко улыбаясь залу. — Её институтские подруги, её коллеги, её любимые люди! Нина Степановна сидела за столом в углу и слушала. Стас перечислял всех. Тётю Галю со стороны жениха. Крёстного Вадима. Даже соседку Зинаиду Марковну, которая принесла вязаную скатерть и пила компот. Всех. По одному. Анечку Нина вынашивала в однокомнатной хрущёвке, где зимой дуло из всех щелей. Аня делала первые шаги по их старому паркету. Нина отстояла три очереди, чтобы купить дочке белые туфли на выпускной. Потом отдала последнее, что было на сберкнижке, на первый взнос за комнату в общежитии. — А теперь слово берёт лучший друг Дениса — Антон! Стас сел. Нина взяла вилку. Положила обратно. За соседним столом смеялись. Кто-то чокался. Молодой мужчина в галстуке рассказывал историю про рыбалку. Дениса мать, Светлана Борисовна, в бордовом платье с брошью, уже в третий раз поднималась говорить — каждый раз чуть длиннее, чуть громче. — Денисочка всегда был особе

— Четыре дня на нижней боковой! Четыре! — Зинаида Васильевна ввалилась в прихожую, не дав Марине даже открыть рот. — Ты хоть понимаешь, что это такое?! Я сидела! Сидела всю дорогу, как курица на жёрдочке! Марина посторонилась. Пропустила свекровь, два здоровенных баула и запах поезда — застоявшийся, душный, с примесью рыбных консервов. — Здравствуйте, Зинаида Васильевна. — Какое здравствуйте! — та уже топала на кухню. — Где Витя? Витя! — На работе. До семи. — До семи! — свекровь грохнула сумку на табурет. — Мать приехала, а он до семи! Ты ему говорила, что я еду? — Говорила. — И что? — Он сказал, что встретит вас вечером. Зинаида Васильевна смотрела на неё так, будто Марина только что призналась в государственной измене. Потом прошла к окну, потрогала занавеску, повернулась. — Боковое место — это не купе, ты понимаешь? Там нет стола. Там нет стены с одной стороны. Там ходят все кому не лень. Всю ночь. Туда-сюда. Туда-сюда. Я три ночи не спала! — Хотите чаю? — Хочу объяснений! Почему

— Это что вообще такое?! — Нинель Борисовна ткнула пальцем в расписание, которое держала дочь. — Ты мне сказала — купейный! — Мам, купейных не было. — Света сунула билеты в сумку. — Всё раскупили ещё месяц назад. — Плацкарт?! Я еду в плацкарте?! — Ты едешь к сестре на юбилей. Или не едешь. Нинель Борисовна втянула воздух и окинула взглядом перрон. Поезд стоял — длинный, грязно-зелёный, равнодушный. Из окон торчали локти, из тамбуров несло чем-то кислым. — Вагон номер девять, — сказала Света. — Нижняя полка. Я специально просила. — Нижняя. Ну хоть это. Она поднялась в вагон и сразу поняла: кондиционером тут не пахнет. Буквально. Пахло нагретым бельём, чьей-то едой из фольги и застоявшимся воздухом. Окно в коридоре было открыто — в него с удовольствием лез горячий июльский воздух. Нинель Борисовна нашла своё купе. На нижней боковой уже сидел мужчина лет шестидесяти с пакетом семечек и видом человека, которому здесь хорошо. На её нижней — лежала чья-то сумка. — Простите, — она постучала

— Нинка, ты соображаешь вообще, что несёшь?! — Раиса Семёновна так грохнула телефоном по столу, что солонка подпрыгнула и рассыпалась. — Тётя Клава завещала дом МНЕ! Мне, понимаешь?! А ты там уже, видимо, шторы меряешь! — Никакие шторы я не мерю. — Нина говорила тихо, но в этой тишине было что-то такое, от чего у Раисы перехватило в горле. — Я просто сообщаю факт. Нотариус зачитал. Дом — пополам. Твоя половина и моя. — Пополам?! — Раиса схватила солонку, поставила, снова схватила. — Да я сорок лет к ней ездила! Сорок лет картошку ей чистила, полы мыла, на огороде горбатилась! А ты что делала?! Ты раз в год на Новый год заявлялась с коробкой конфет — и всё, дочь племянница объявилась! — С племянницей, — поправила Нина. — Что?! — Ты сказала «дочь племянница». Я — племянница. Дочерей у тёти Клавы не было. Раиса уставилась в трубку так, словно хотела прожечь в ней дыру. — Ты мне тут грамматику не правь! Ты мне объясни — по какому такому праву?! — По праву завещания. — Нина помолчала секун