Пуаро отдыхает

Кузнецкий Мост в Москве в погожий сентябрьский день 1885 года выглядел именно так, как и полагается смотреться главной торговой улице империи: витрины ювелирных магазинов сверкали на солнце, у подъездов дожидались хозяев извозчичьи пролётки, а мимо витрин неспешно прогуливались дамы в шляпках по последней парижской моде, разглядывая чужие покупки с той безукоризненной смесью зависти и благовоспитанности, какая была уместна в приличном обществе. Магазин Хлебникова, поставщика двора его императорского величества, считался одним из самых солидных на всей улице — сюда приходили не поглазеть, а покупать, и приказчики знали в лицо едва ли не всю платёжеспособную Москву. В то утро колокольчик над дверью звякнул, впуская даму лет тридцати пяти, одетую дорого и со вкусом, с младенцем на руках няньки и пожилым господином, назвавшимся её отцом. Дама представилась как Софья Эдуардовна Буксгевден, вдова известной фамилии, и с порога дала понять, что прибыла не ради праздного любопытства: ей нужны б

Весной 1874 года молельный дом на Майл-Энд-роуд топили скупо, и публика сидела в пальто, не снимая шляп. Газовые рожки над кафедрой горели с ровным сиплым шипением, а на дощатом столе перед оратором стояли графин с водой и один-единственный стакан — всё угощение, какое общество трезвости позволяло себе на собственных собраниях. Угощением этим здесь даже слегка гордились. Оратор поднялся без спешки. 41-летний Генри Уэйнрайт — невысокий, плотный, с бакенбардами по моде десятилетней давности и толстой часовой цепочкой поперёк жилета — оглядел ряды и выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы задние скамьи затихли сами, без единого слова с его стороны. Только потом он налил себе воды, поднял стакан к свету, будто проверяя чистоту, и поставил обратно, так и не отпив. — В прошлый вторник, — начал он вполголоса, — я стоял в комнате, где не было ни стула, ни одеяла, ни куска хлеба. Зато на подоконнике стояла бутылка. Голос его опускался почти до шёпота, когда речь заходила о детях, спавших на

Кассир на парижском вокзале Монпарнас знал этого пассажира ещё до войны. Невысокий, лысоватый, с рыжевато-русой бородой и живыми карими глазами, он подходил к окошку, неизменно снимал шляпу перед дамой, если та была рядом, и просил два билета до Удана: себе туда и обратно, спутнице — только в одну сторону. Кассир решил, что дама, видно, погостит у родни в тех краях подольше, а господин вернётся в Париж по делам. За без малого пять лет так повторилось не меньше десяти раз, и всякий раз — один и тот же порядок слов у окошка, один и тот же билет без обратного корешка. Только весной 1919 года, когда имя этого пассажира появится во всех газетах Франции, кассир вместе с половиной страны примется вспоминать: а ведь дамы-то домой так и не возвращались. Отец Селестины Бюиссон, доживи он до 1915 года, узнал бы Анри Ландрю с первого взгляда — клиновидную бородку, лысину, аккуратный чёрный костюм — недорогой, зато вычищенный до блеска, и ту неизменную любезность, с которой он снимал шляпу перед лю

5 марта 1879 года, около семи утра, угольщик Генри Уитли шёл вдоль берега Темзы у железнодорожного моста Барнс — тем же маршрутом, каким ходил каждое утро уже пятнадцать лет, проверяя, не вынесла ли река что-нибудь полезное на продажу. Река в те годы то и дело выбрасывала на берег всякую всячину: битую мебель, обрывки канатов, дохлую птицу, — и за пятнадцать лет Уитли, казалось бы, должен был

Есть города, которые словно нарочно устроены так, чтобы выставлять напоказ различие между тем, кем человек кажется, и тем, кем он является на самом деле, — и Брайтон второй половины девятнадцатого века был именно таким городом. Здесь, на променаде Гранд-Парад, среди дам под кружевными зонтиками и джентльменов в летних сюртуках, приличия соблюдались с той особой тщательностью, какая свойственна курортным местам, где почти все друг другу чужие и почти все хотят произвести хорошее впечатление именно потому, что это впечатление ничего не будет им стоить, — уедешь через месяц, и никто уже не вспомнит, кем ты был на самом деле. Именно в такой город, в конце 1860-х годов, вместе с овдовевшей матерью переехала женщина по имени Кристиана Эдмундс — переехала так, как переезжают женщины её положения: без определённой цели, без работы, без перспектив, но с твёрдым намерением найти себе какое-то место в мире, который, казалось, вовсе не был заинтересован в том, чтобы это место ей предоставить. Кажд

Вечер 9 июля 1864 года выдался в Лондоне душным даже с наступлением темноты. На платформе станции Фенчёрч-стрит пахло углём, мокрой сажей и разогретым металлом: обычный вечерний запах эпохи, когда железная дорога уже стала частью городского воздуха, а не диковинкой. Часы показывали без десяти десять, когда пожилой господин в тёмном сюртуке и цилиндре занял место в вагоне первого класса поезда

Уэльская долина Аберт-Ридду в начале XX века пахла углём даже в те редкие дни, когда шахты простаивали. Ещё в 1871 году через эти места провели железную дорогу, и это решило судьбу долины окончательно: уголь теперь можно было вывозить быстрее и дешевле, а вслед за углём в долину потянулись рабочие руки со всей Британии. Новые шахты открывались одна за другой, население росло, и вместе с ним росла нужда в жилье. Дома лепились друг к другу впритык, экономя каждый ярд земли, а по вечерам из открытых дверей доносился одинаковый набор звуков: звон посуды, детский смех, усталый кашель шахтёров, только что вернувшихся со смены. В одном из таких домов, под номером пять по Аббефор-Террас, жила семья Лоуренс. Отец, Уильям, ходил на кораблях из Кардиффского порта и подолгу пропадал в море. Матери, Альме, приходилось справляться самой: двое детей на руках, и денег вечно не хватало. Многие соседки в те годы поступали одинаково: сдавали свободную комнату жильцам-шахтёрам, чтобы хоть немного пополнит

Куинс-Виллидж в марте 1927 года был из тех тихих пригородов Нью-Йорка, где по субботам играют в бридж у соседей, а по воскресеньям всей улицей ходят к мессе. Одноэтажные и двухэтажные дома с аккуратными крылечками стояли впритык друг к другу вдоль обсаженных молодыми деревьями улиц, а по вечерам из окон доносился привычный набор звуков благополучного среднего класса: радиоприёмник, звон посуды после ужина, детский смех. Сухой закон к тому времени длился уже седьмой год, и почти в каждом квартале был свой бутлегер, чьё имя произносили вполголоса и с некоторым уважением. В доме номер 9327-222 по Гарфилд-плейс в тот субботний вечер, как и во многих домах по соседству, играли в бридж. Партии затягивались обычно до полуночи, а то и дольше — хозяйки выставляли на стол сэндвичи и контрабандный джин в чайных чашках, на случай если кто-то из соседей заглянет на огонёк без предупреждения. Хозяйка дома на Гарфилд-плейс, миловидная 32-летняя блондинка по имени Рут Снайдер, слыла среди соседок жен

В доме номер 14 по Бисмарк-роуд в лондонском районе Хайгейт стоял декабрьский вечер 1914 года — тихий, промозглый, из тех, когда за окнами рано темнеет и хозяйки задёргивают шторы пораньше, лишь бы не выпускать тепло из комнат. Молодожёны въехали накануне: мужчина лет сорока с уверенными манерами и его свежеиспечённая жена, миловидная женщина неполных сорока лет, представившаяся хозяйке дома как миссис Лойд. Обвенчались они всего день назад, и хозяйка, женщина участливая, порадовалась за молодую пару, хотя, по правде говоря, назвать их совсем уж молодыми язык не поворачивался. Шёл шестой месяц войны, и вся Британия уже привыкла к затемнённым по вечерам окнам, к сводкам с фронта на первых полосах и к тому особому, немного лихорадочному настроению, в котором молодожёны спешат обвенчаться, не откладывая счастье на неопределённое потом. Хайгейт войны почти не замечал — тихий, респектабельный район на холме, застроенный аккуратными террасными домами, где по вечерам пахло углём из каминов и