Жуткие истории от Совы.

Ранним утром к главному входу больницы мягко подкатил белоснежный седан «Ауди» последней модели. Машина Лепилы тихо урчала мощным мотором, выделяясь своим сытым городским видом на фоне серых иркутских улиц. Алёна усадила притихших Юрку и Наташку на широкое кожаное сиденье, а сама устроилась впереди, рядом с врачом. Лепило сменил белый халат на дорогое кашемировое пальто, но руки его, лежавшие на обтянутом кожей руле, заметно дрожали. Машина плавно тронулась, направляясь в сторону центра города. По визитке выяснилось, что богатый застройщик вместе с купленным трёхлетним Пашкой остановился не в частном доме, а в самом престижном пятизвёздочном отеле Иркутска, заняв там весь верхний этаж. По пути они свернули в один из тихих дворов привокзального района. Лепило коротко сигналил. Из подъезда хмурой пятиэтажки вышли двое крепких, широкоплечих мужчин в чёрных куртках. Они молча, без лишних приветствий сели на заднее сиденье к детям. От незнакомцев веяло тяжёлой, опасной уверенностью людей, к

Фары старого внедорожника с трудом пробивали плотную серую изморозь, повисшую над байкальским трактом. Снежные заносы то и дело бросали тяжёлую машину из стороны в сторону, а за стёклами тянулась бесконечная, утонувшая в сугробах русская равнина. Деревеньки по обочинам мелькали редкими, сиротливыми огоньками. Чёрные избы, покосившиеся заборы, серый дым из печных труб, уходящий в глухое зимнее небо — весь этот привычный антураж глубинки навевал глухую, давящую тоску. Катилась эта зимняя дорога куда-то в темноту, увозя Алёну и Колю Буддиста навстречу неизвестности. На заднем сиденье, укрытые тёплым одеялом Николая, крепко спали уставшие Юрка и Наташка. В салоне пахло нагретым тосолом, старой кожей и сушёной полынью, которую бывший авторитет всегда носил в кармане как оберег. Алёна долго смотрела на приборную панель, слушая мерный, усыпляющий стук дворников, счищавших налипший снег со стекла. Внутри неё больше не было злости или хмельного задора — осталась лишь звенящая, взрослая пустота.

Лето на Байкале выдалось знойным, но для Алёны эта жара была сущим проклятием. Её округлый, большой живот сильно тянул вниз, а изношенные тапки едва держались на отёкших ногах. Из собственного дома её выгнал законный муж, такой же безнадёжный забулдыга, как и она сама. После очередной пьяной драки он просто выставил её за дверь, закрывшись изнутри. Теперь Алёна оказалась на самой обочине жизни. Она сидела на покосившихся деревянных ступеньках местного сельского магазина. Рядом на пыльной доске стояла пустая жестяная банка из-под консервов, куда женщина надеялась собрать хоть немного мелочи на хлеб. Она бережно сжимала старую, потемневшую от времени икону — единственную вещь, которую успела унести из дома. Алёна подняла с земли грязный бычок, чиркнула спичкой и с наслаждением прикурила, затянувшись горьким, табачным дымом. Стыд давно прошёл, осталась лишь пустота внутри. Глухая сибирская деревня оживала только летом, когда по разбитому тракту изредка проезжали редкие машины с отдыхающим

Сухие ветки громко хрустели под тяжёлыми сапогами Ивана, когда он пробирался через глухой малинник. Старый лесник обходил свой дальний обход у Чёрного ручья — места дикие, куда деревенские лишний раз соваться не любили. Тайга здесь стояла вековая, хмурая, заваленная старым валежником. Солнечные лучи едва пробивались сквозь густые еловые лапы, ложась на мох бледными пятнами. Вдруг до его слуха донёсся тихий, прерывистый стон. Иван остановился, вскинул ружьё и замер, превратившись в слух. Звук повторился. Лесник раздвинул колючие кусты и замер от неожиданности. Посреди небольшой поляны лежала огромная поваленная лиственница. Под её массивным стволом, намертво прижатая к сырой земле, находилась молодая девушка. Рядом валялся яркий синтетический рюкзак, неподалёку виднелась сломанная трекинговая палка. «Туристка, — сразу сообразил Иван, — занесло же городскую в такую глушь». Лесник бросил ружьё на траву и подбежал к пострадавшей. Девушка была бледная, её губы посинели от холода и боли, а н

Утро в деревне выдалось ясным, но в доме Степана и Марфы уютом не пахло. Пару лет назад Марфа неожиданно для всех родила сына, а вскоре супруги решили взять из приюта ещё одного мальчика, ровесника первенцу. Им казалось, что вдвоём ребятам будет веселее, да и дом наполнится смыслом. Реальность оказалась жестокой. Очень быстро старики поняли, что тихая, размеренная жизнь безвозвратно ушла, а на её место пришла глухая, выматывающая ненависть к обоим детям. Марфа стояла у раскалённой плиты, злобно громыхая чугунной кастрюлей. Она приготовила пшённую кашу. Крупа пригорела к донышку, заполнив тесную кухню едким, горьковатым дымом. Пожилая женщина даже не попыталась исправить оплошность. Она швырнула на деревянный стол две щербатые тарелки, в которые небрежно шлепнула по ложке серой, дымящейся массы. За столом уже сидел Степан. Он угрюмо молчал, разглядывая свои натруженные ладони и слушая доносившийся из соседней комнаты детский плач. Этот тонкий, надрывный звук с самого рассвета сверлил ем

Пётр сидел у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Старая деревенская хата насквозь пропиталась сыростью и кислым запахом алкоголя. На кухонном столе, прямо на липкой клеёнке, стояла початая бутылка. Зятя звали Глеб. Он появился в этом доме два года назад, сразу после свадьбы с дочкой Петра, Алёной. Сейчас Алёна уехала в город на заработки, и Глеб окончательно потерял человеческий облик. Это был крупный, обрюзгший мужчина с вечно красным лицом и мутными глазами. Он не работал, целыми днями пил и находил особое удовольствие в том, чтобы мучить старого тестя. Глеб с грохотом опустил гранёный стакан на стол и повернулся к старику. — Эй, дед, ты чего там высматриваешь? — Глеб хрипло рассмеялся, вытирая рот рукавом грязной куртки. — Ждёшь кого? Так никто к тебе не придёт. Кому ты нужен, старый хрыч. Пётр молчал. Его руки, покрытые сеткой вен, мелко дрожали. Он изо всех сил старался не смотреть на зятя, чтобы не провоцировать новую вспышку злости. Каждое слово Глеба ранило, но старик т

Тётка Анна Ивановна встретила их у самых ворот. Это была крупная, грузная женщина с прищуренным взглядом и крутыми, тучными плечами, которые едва помещались в просторный фланелевый халат. Она стояла, подперев мощные бока кулаками, и всем своим видом выражала глубокое недоверие. От неё пахло парным молоком, сырой землёй и свежим укропом. В деревне её уважали и побаивались — баба она была зажиточная, крепкая, державшая в кулаке и огромный огород, и скотину. Она смерила Илью брезгливым взглядом с ног до головы, задержавшись на нелепых очках и коротковатых рукавах интеллигентского пиджака. — Опять ты, Ленка, хахаля привела дурака безрукого, — громогласно, на всю улицу, высказала тётка, даже не поздоровавшись. — В деревне мужик нужен, чтоб забор поправить да коровник вычистить. А это что за в очках задохлик из своих институтов? Картошку-то небось только в супе видел? Лена испуганно сжалась и открыла было рот, чтобы заступиться, но Илья мягко отодвинул её плечом. Он шагнул прямо к тучной дам

Мутный пластик на столе пах старым мылом. Илья сидел у самого окна, спиной к стене... За стеклом шумели тополя, пыль летела на пустой асфальт. Окраина города, чужой вокзал, сонный полдень. В углу буфета гудела муха. Сонная повариха в белом фартуке выставила на прилавок тарелку. Борщ был жидкий, с каплями жёлтого жира на па́ру. Илья забрал поднос. Рядом дымились макароны, слипшиеся в плотный ком, и серая котлета. В гранёный стакан до краёв был налит тёмный компот из сухофруктов. Из него торчала гнутая алюминиевая ложка. Он вернулся три дня назад. На плечах был новый китель, на груди блестел орден, в кармане лежал чистый паспорт. Только ехать было некуда. Семьи больше не было. Пожар случился за месяц до его дембеля, ночью. Деревянный дом сгорел быстро, до самого забора. Соседи писали в письме, что жена и маленький сын даже не успели проснуться. Илья опустил ложку в суп. Рука чуть заметно дрожала, шрам на кисти уже побледнел. Горячий бульон обжёг язык, но парень не почувствовал вкуса. Мы

Привет, мои дорогие! На связи Дима. Вы знаете, что на Ютубе и Рутубе нас уже целая армия, да и на Дзене наша большая семья перевалила за 8 тысяч человек. Каждый день я делюсь с вами мистическими историями, где герои сталкиваются с чертовщиной, загадками и необъяснимыми вещами. Но сегодня у меня для вас история из разряда чистого, неприкрытого житейского хоррора. Причем произошел он прямо со мной. Короче, народ, автор временно остался без глаз. В один «прекрасный» момент моя верная немецкая оправа просто приказала долго жить. Знаете, как это бывает в большой семье? Отец шести детей, перманентный недосып, режим «совы», когда все тексты и сценарии пишутся глубокой ночью, пока дом наконец-то спит. И вот в этой ночной тишине мои очки делают громкий «хрусь». Металл устал, леска лопнула, дужка выгнулась в какую-то неестественную дугу — зрелище не для слабонервных. Первая мысль автора мистики: «Ну, началось. Кто-то сглазил». Вторая мысль: «Как теперь писать истории, если в мониторе всё плывет?

Тайга не прощала ошибок, а этот май выдался сырым и злым. Пётр Ли́хов — потомственный егерь сорока лет, широкоплечий, с обветренным лицом и спокойным взглядом серых глаз — шёл по следу третьи сутки. Его верный пёс, крупная восточносибирская ла́йка по кличке Бура́н, трусил впереди, изредка останавливаясь и принюхиваясь к влажному воздуху. Ли́хов знал эти места как свои пять пальцев: столетние кедры, глухие топи, где шаг влево означал верную смерть, и каменистые распадки. Внезапно Буран замер. Хвост пса опустился, шерсть на загривке встала дыбом, а из пасти вырвалось тихое, предупреждающее рычание. Пётр плавно снял с плеча старый, надёжный карабин и застыл, сливаясь с серой корой огромной лиственницы. Вокруг царила звенящая тишина, нарушаемая лишь редким стуком капель. Ли́хов сделал пять бесшумных шагов вперёд и раздвинул колючие ветви ели. На влажном мху, прямо у корней, лежала девушка. На вид ей было не больше двадцати двух лет. Короткая куртка из теперь разорванной ткани, испачканные