Дед в мире животных

Про кошек мы придумали столько примет, что их хватило бы на отдельную книгу. И вот что интересно — почти все эти приметы держатся не на наблюдении, а на страхе. Кто-то когда-то испугался — рассказал соседу — сосед пересказал на базаре — и пошло гулять по поколениям. Я держу кошек больше сорока лет. Через мои руки прошли разные породы — сибирская, сфинкс, шотландская вислоухая, абиссинская. И за это время я успел проверить почти все известные суеверия. Лично. На своей кухне. Расскажу про пять самых живучих. Четыре из них — пустая болтовня. А вот одно — работает. И не потому, что мистика, а по совершенно понятной причине, о которой почему-то не говорят. Попробуйте угадать, какое именно, пока читаете. Самое старое. И мы верим. Перекреститься, в довесок плюнуть через левое плечо, и дальше — либо ждать, пока кто-то другой пройдёт первым, либо просто свернуть и пойти другой дорогой. Это не примета. Это инерция средневековья. В Европе в тёмные века чёрных кошек объявили спутниками ведьм и ист

В коробке, свернувшись в клубок, лежал щенок алабая. Я уже знал эту породу. И уже понимал — это не подарок на пару лет. Это судьба, которая будет рядом дольше, чем я могу представить. Прошло больше пятидесяти лет. У меня после Стрелки было ещё много собак. И кошек. И не только их. Но я почти уверен, что всё, что я знаю сейчас о животных, началось в тот день — когда отец поставил картонную коробку на пол и сказал: «Смотри». Я завёл этот канал, чтобы рассказать. Не учить. Рассказать. И начать надо с неё — иначе ничего из остального не будет понятно. Это был мой день рождения. Десять лет. Жили мы в Джизаке, Узбекистан. Отец часто радовал подарками — я не был обделён. Но в тот день, когда раздался звонок в дверь, я по тому, как он держал коробку, понял: что-то особенное. Он вошёл и сказал: — Ну что, сын. Это твой подарок. В голове у меня в долю секунды пролетело всё: что может быть в коробке такого размера? И вдруг я вспомнил наш разговор накануне — мимолётный, я уже и забыл про него — про

Бруно был бернским зенненхундом. Большой, чёрно-белый-рыжий, триколор, с глазами, в которых жила вся доброта мира. Дети его обожали. Он позволял им садиться верхом, тянуть за уши, лежать на нём как на подушке. Он только вздыхал и подставлял живот. С собаками всё было иначе. Однажды он вытащил соседскую овчарку из-под забора. Та сидела на цепи, лаяла, что-то ему сказала на собачьем. Бруно подошёл, нашёл щель под доской, подкопал и вытащил её к себе. Овчарку спасли соседи. Бруно стоял рядом и тяжело дышал. Без злорадства. Без азарта. Просто — закончил дело. Я тогда не понимал, как один и тот же пёс может быть таким. Утром облизывать внуку лицо. Вечером — почти убить собаку через забор. Тринадцать лет я с этим жил. И только под конец понял, что это вообще никакая не загадка. Просто я неправильно смотрел. Бруно появился у нас в девять месяцев. Кто-то взял щенка, не справился, отдал. Обычная история для крупных пород. К нам он попал с трусливой агрессией — это когда собака не уверена в себе

Среднеазиатская овчарка — порода, о которой в интернете написано много. Проблема в том, что половина из этого либо преувеличение, либо прямая неправда. Я держал алабаев тридцать лет. Расскажу, как оно есть на самом деле. Первого алабая мне подарили в детстве. Мы жили в Узбекистане. Отец привез его из степи. Щенка, ещё на коротких лапах, который умещался в ладонях. Трудно было поверить, что через год это будет семидесятикилограммовый хозяин двора. Последнего я потерял восемь лет назад — Умка, белая, умная, прожившая у нас семь лет. Между ними были ещё трое. Каждый — это отдельная история. Но есть вещи, которые остаются общими для всех, кого я знал. И есть вещи, которые люди пишут про эту породу, никогда с ней не жившие. Вот пять самых распространённых. Это самое живучее заблуждение. Нет. Алабай — это собака с очень развитым чувством территории и очень чётким пониманием иерархии. Это не одно и то же, что агрессия. Агрессивная собака нападает без разбора, из страха или нестабильности. Ала

Когда говорят «обрабатывайте собаку от клещей» — это звучит просто. Капли на холку раз в месяц, и готово. Но если вы держите польскую подгалянскую овчарку, то вы знаете, что в этой шерсти можно потерять не только клеща, но и собственную руку. А если вы ещё и пережили пироплазмоз у двух собак, то вы относитесь к этому вопросу совсем иначе. Астра появилась у нас три года назад. Взяли мы её уже после того, как ушли Умка и Бруно. Долго не решались заводить новую собаку. Не потому что боялись снова пройти весь путь. Просто хотели быть честными с собой: готовы ли мы снова пройти через то, что они нам дали? Всё, включая болезни и потерю? Решили: готовы. Взяли с супругой подгалянца. Породу, о которой давно думали. Белая, огромная, с шерстью как полярный медведь. Характер спокойный, добрый, с достоинством. Умка смотрела бы на неё с уважением. Бруно, скорее всего, попытался бы с ней подружиться в первый же день и получил бы сдержанный отказ. Но вместе с Астрой к нам вернулась весенняя тревога. Т

Когда кошка отказывается от еды, то первый порыв у хозяина один: паника и телефон ветеринара. Иногда это правильно. Но очень часто причина совсем не там, где мы ищем. Есть у меня такой опыт. Расскажу один случай, который научил меня читать кошачьи сигналы внимательнее. Прошлой осенью Тесси на двое суток отказалась от корма. Совсем. Подходила к миске, нюхала и уходила. Воду пила, на лоток ходила, двигалась нормально, не вялая. Но еду нет. Моя жена сразу сказала: везём к врачу. Я попросил подождать день. Не потому что жалко денег или времени, а потому что что-то в поведении Тесси мне говорило: это не болезнь. Я просто ещё не понял, что именно. Стал наблюдать. Тесси вела себя почти как обычно: утром пришла на кровать, вечером сидела на подоконнике, ночью устроилась в ногах. Только к миске не подходила. И один раз я заметил: когда я открыл новую пачку корма, кстати того же производителя, но другой вкус. Она подошла, понюхала дольше обычного, и снова ушла. Я начал восстанавливать последние

Умка была алабайкой. Семьдесят кило живой силы, белая как сугроб, с характером начальника районного масштаба. Она никогда не показывала слабость. Никогда. Поэтому в то утро, когда она легла перед машиной и не ушла, то я сразу понял, что случилось что-то очень серьёзное. Это был май. Мы с женой собирались на работу. Выходили утром, как обычно. Умка всегда провожала нас до калитки: выйдет, постоит, посмотрит вслед и уходит обратно во двор. Такой у неё был ритуал. В то утро она вышла вместе с нами, дошла до машины и легла перед передним колесом. Прямо на землю, на бок. Не игриво, не демонстративно. Просто легла. Я сказал: «Умка, уйди». Она подняла голову, посмотрела на меня и снова опустила на лапы. Тогда я присел рядом. И увидел слюну. Густую, тягучую не обычную, а именно такую, которую я уже видел однажды у другой собаки и запомнил навсегда. Жена спросила: что случилось? Я сказал: отменяем работу. Едем срочно в клинику. Вот что меня поразило потом, когда мы уже разобрались со всем. Пиро

Кошки говорят редко. Но молчать они не умеют — просто их язык другой. За шестьдесят лет жизни рядом с кошками я научился его читать. Вот пять вещей, которые ваша кошка делает молча — и что за каждой на самом деле стоит. Когда Тесси укладывается рядом, она почти всегда ложится спиной. Первые годы меня это слегка задевало, ведь хочется же, чтобы смотрела. Оказалось, это высший знак доверия. Кошка в дикой природе никогда не повернётся спиной к существу, которого боится или не доверяет. Если она спиной к вам — значит, в её мире вы в тылу. Надёжный тыл. Она не следит за вами, потому что знает: следить не нужно. Вы — безопасность. Если ваша кошка легла к вам спиной — это не равнодушие. Это «с тобой я могу не смотреть». Это я замечал много раз. Стоит заболеть, сесть с невесёлыми мыслями или просто устать — кошка приходит. Не всегда сядет на колени, не всегда замурчит. Иногда просто ляжет рядом и будет там. Они чувствуют изменения в нашем поведении и химии тела. Когда человеку плохо — он двига

Белая алабайка из приюта. Взрослая. С историей, которую никто не знал. Первые месяцы она не давала себя гладить. Сосед говорил: «Зачем ты взял это чудовище?» Я не объяснял. Просто ждал. Умку мы взяли из приюта взрослой. Ей было примерно четыре года — это приблизительно, точно никто не знал. Она была белая, огромная, с шерстью как сугроб. И с глазами, в которых было что-то такое, что мне хотелось разобраться. В первый день дома она обошла весь двор по периметру. Методично, молча, как сапёр. Потом нашла угол у забора и легла там. Не к нам. К забору. — Она дикая, — сказал сосед. — Такие не приручаются. Я промолчал. Я уже видел в ней другое. Первые недели я просто существовал рядом с Умкой. Не дрессировал. Не настаивал на контакте. Выходил во двор, садился на скамейку, читал газету и она была где-то рядом. Иногда в пятнадцати метрах. Иногда в десяти. Иногда я замечал, что она смотрит. Первый раз она подошла сама через три недели. Постояла рядом секунды три и ушла. Я не двигался. Это было в