Светофор РАССКАЗЫ

— Не поднимай мелочь с земли! — крикнул мне вслед старик во дворе, хотя я всего лишь помогла ему донести сумку до подъезда. Я обернулась, чтобы спросить, что он имеет в виду, но тяжёлая железная дверь уже захлопнулась, и в подъезде стихли его медленные шаги. На ладони у меня лежала мятая монетка — видимо, выпала из его сумки, пока я несла её от автобусной остановки через двор. Монетка была маленькая, тёмная, с потёртым профилем какого-то давно забытого человека, и я поколебалась секунду. Вспомнила, что дома пусто, что хлеба нет, а до зарплаты ещё три дня. В булочной у метро эту монетку взяли без вопросов, и я ушла с тёплым батоном под мышкой, почти не думая о странном старике. Вечером я сидела на кухне, ела хлеб с маслом и слушала, как за окном шумит дождь. В какой-то момент мне показалось, что в коридоре кто-то стоит. Я выглянула — никого. Просто тень от вешалки легла на стену так, что стала похожа на силуэт человека в пальто и шапке. Я усмехнулась собственной мнительности и легла спа

Аня сидела за компьютером и смотрела на экран, затаив дыхание. Аукцион заканчивался через минуту. Ставка была две тысячи рублей, и Аня знала, что это смешно. Она уже проверила лоты, изучила фотографии, прочитала описание. Фарфоровая кукла, Германия, конец девятнадцатого века. Фарфор, стеклянные глаза, оригинальное платье. Идеальное лицо. Идеальные руки. Ни одной трещины, ни одного скола. Такую куклу продавали за миллионы, а тут — две тысячи рублей. Продавец явно не понимал, что продаёт. Аня сделала ставку за десять секунд до конца. И выиграла. Она позвонила Даше. — Я выиграла аукцион, — сказала она, стараясь не кричать от радости. — Какой ещё аукцион? — сонно спросила Даша. Был вечер, но Даша работала ночами и днём отсыпалась. — Помнишь, я тебе говорила про куклу? Фарфоровую? Я её выиграла. Две тысячи рублей. Представляешь? — Ты купила куклу за две тысячи? Аня, тебе тридцать лет. Люди в твоём возрасте покупают машины, квартиры. А ты — куклы. — Это не просто кукла. Это антиквариат. Ей с

Ирина стояла у плиты, когда услышала, как за спиной открылась дверь и по коридору пронеслись быстрые шаги. — Катя, завтрак на столе, — сказала она, не оборачиваясь. — Опять в школу без еды пойдёшь? — Не хочу я твою еду, — отозвалась девушка, уже натягивая куртку в прихожей. — Я не голодная. — Ты вчера тоже не ела. И позавчера. — И что? Ты теперь мне будешь считать, сколько я съела? Может, мне ещё вести дневник питания, чтобы ты отчитывалась перед опекой? Ирина вздохнула и обернулась. Катя стояла у зеркала, поправляя волосы, — высокая, худая, в чёрной куртке, с ярко накрашенными глазами. Шестнадцать лет, а взгляд тяжёлый, как у взрослой. — Я не собираюсь ни перед кем отчитываться, — сказала Ирина спокойно. — Я просто хочу, чтобы ты нормально питалась. — А я хочу, чтобы ты не лезла в мою жизнь. — Катя схватила рюкзак. — Это разные вещи. Дверь хлопнула. Ирина постояла секунду, потом вернулась к плите и выключила газ. Оладьи подгорели с одной стороны. Она машинально перевернула их, хотя уж

Аня проснулась раньше будильника, потому что в голове уже крутился список дел, и первым пунктом в этом списке стояла поездка в консульство. Она выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить Диму, прошлёпала на кухню, поставила чайник и открыла верхний ящик комода, где лежала плотная синяя папка с документами. Папка была на месте. Внутри лежали копии свидетельства о браке, страховки, договор аренды машины и брошюра консульства. Паспортов не было. Аня сначала даже не испугалась. Она просто перебрала бумаги ещё раз, потом вытряхнула папку на стол, потом заглянула в отделение для ручек, хотя прекрасно понимала, что паспорт туда не поместится. Потом она вернулась в спальню и включила свет. — Дима, вставай. Где твои документы? Дима застонал, натянул одеяло на голову и пробормотал что-то неразборчивое. — Дима, я серьёзно. Я не могу найти ни твой паспорт, ни свой. Он всё-таки сел, протёр глаза и посмотрел на неё так, будто она сообщила, что на улице снег в июле. — Ты переложила, наверное.

В тот же день она отдала деньги — наняла на них двоих дюжих мужиков Квартира на четвёртом этаже пахла вчерашним борщом и старым ковром. В комнате, где стоял телевизор с треснувшим углом экрана, шёл очередной сериал, но никто его не смотрел. Мать сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях, и молчала. Сын стоял посреди комнаты, покачиваясь с пятки на носок, и смотрел на неё так, будто она была не матерью, а запертым сейфом, к которому он потерял ключ. — Ну? — сказал он наконец. — Долго мы будем в молчанку играть? — Сколько нужно, столько и будем, — ответила она тихо, не поворачивая головы. — Мам, ну хватит. Я же по-человечески спрашиваю. Мне не на гулянку, мне по делу надо. — По делу, — повторила она. — Это по какому же делу, Витя? Опять «долг чести»? — Не называй так, — поморщился он. — Я же не в игрушки играю. Там люди серьёзные. Если я не отдам, они сами придут. — Пусть приходят, — сказала мать. — Чай поставлю. — Ты не понимаешь! — Витя повысил голос и тут же осёкся, услышав, как

Мальчик исчез в тайге, но следы оборвались на середине поляны Метель началась внезапно, как это бывает только в Сибири — стена снега обрушилась на деревню, словно кто-то там, наверху, опрокинул гигантский сугроб. Николай стоял посреди кухни, сжимая в руке осколки разбитой кружки, и смотрел на захлопнувшуюся дверь. — Андрей! — крикнул он, но голос утонул в вое ветра. — Андрей, вернись! Тишина. Только половицы скрипели под ногами, да где-то в углу капала вода из прохудившегося ведра. Николай бросил осколки в раковину, схватил куртку и выскочил на крыльцо. Снег бил в лицо, слепил, забивался за воротник. Следы мальчика — маленькие, неровные — уже почти замело. — Глупый мальчишка, — прошептал Николай, спускаясь по ступенькам. — Куда ты побежал? Куда? Он знал куда. В тайгу. Туда, где они гуляли прошлым летом, где Андрей строил шалаш из еловых веток, где они ловили рыбу на рассвете. Туда, где мальчик чувствовал себя в безопасности. От него, от отца. Николай пошел по следам, наклоняясь, чтобы

Соседка тётя Люба снизу рассказывала потом, что у нас в четыре тридцать утра весь подъезд проснулся. Она лежала и думала: то ли это война, то ли кто-то опять затеял ремонт без разрешения. Когда она выглянула в подъезд, то увидела в проёме нашей квартиры женщину в пальто и тапочках, которая стояла, опершись рукой о стену, и тяжело дышала. Тётя Люба сказала, что в жизни не видела, чтобы человек так выглядел после того, как выбил железную дверь ногой. Она сказала, что это было похоже на подвиг. Она даже хотела вызвать скорую, но потом передумала, потому что женщина улыбалась. А началось всё с того, что я проснулась от вибрации. Стена за изголовьем кровати мелко дрожала, и от этой дрожи звякала ложка, забытая на тумбочке рядом с кружкой. Я лежала с закрытыми глазами и пыталась убедить себя, что это соседи делают ремонт. В четыре тридцать утра. В воскресенье. Люди иногда делают странные вещи, я знаю, но не настолько же. Вибрация повторилась. На этот раз я услышала звук, который её вызывал,

Лариса стояла у окна, спиной к Олегу. За стеклом моросил дождь — мелкий, упрямый, какой бывает только в конце октября. Капли сползали вниз медленно, будто нехотя, оставляя за собой тонкие дорожки. Лариса смотрела на них и думала о том, что дождь — это хорошо. Дождь заглушает звуки. Дождь прячет то, что не должно быть услышано. — Ты понимаешь, что она останется ни с чем? — сказала она, не оборачиваясь. — Ни квартиры, ни денег. Ничего. Олег сидел за столом и вертел в руках пустую чашку. Она была белой, с маленькой трещинкой у самого края. Он уже давно не пил чай, но продолжал держать её, будто она могла его защитить. Будто это была не чашка, а щит. — Это как-то... — он потёр шею. — Жёстко, Лар. — Жёстко? — Она обернулась. В её глазах не было злости — только усталость. — А то, что ты три года живёшь на два дома — это не жёстко? — Ну... — Ты сам говорил, что она бестолковая, — Лариса подошла ближе. — Ты сам. Я не придумывала. Олег поставил чашку на стол. Потом снова взял. Потом снова поста

Матвей Фёдорович сидел в кресле у окна и перебирал в руках связку ключей. Он делал это медленно, привычно, потому что пальцы давно заменили ему глаза. Каждый ключ имел свой характер: один был тонкий и гладкий, от почтового ящика, другой — массивный и холодный, от входной двери, а третий — тяжёлый, с шершавой головкой и глубокими насечками, от дачи. Именно на нём дедушка задержался дольше всего. — Серёжа, — позвал он, поворачивая голову в сторону гостя, — ты здесь? — Здесь, Матвей Фёдорович, — отозвался Сергей. Он сидел на табурете напротив и смотрел на старика. На его белые, почти прозрачные глаза, на сухие, но крепкие руки, на то, как уверенно он находил нужный ключ среди десятка других. — Вот, держи, — дедушка протянул руку с ключом. — Это от дачи. Сергей не сразу взял. Он смотрел на тёмный металл, лежащий на морщинистой ладони, и чувствовал, как что-то сжимается в груди. — Матвей Фёдорович, — тихо сказал он, — вы уверены? Вы ведь меня совсем не знаете. — А что мне знать? — усмехнулс