Adler

Петр никогда давно не чувствовал себя настолько униженным, как в день, когда ему отказала «любимая» женщина. Он долго готовился, чтобы сделать ей предложение. Не спал ночами, все перебирал в голове слова признания. Представлял, как вручит ей букет цветов, возьмет ее руку, поцелует, затем опустится на колено и предложит стать его женщиной навсегда. Вера давно ему в душу запала. Уж очень была красивой, приятной в общение, хозяйственной. Многие по ней вздыхали, но она никогда никому не отвечала взаимностью. Он был почти уверен, что для него она сделает исключение. Они же так много времени проводили вместе. Он помогал ей чинить поломки в доме, они пили чай на ее кухне, смеясь над глупыми анекдотами, она подшивала ему брюки, а как-то, когда он сильно заболел помогала держать порядок в его доме и готовила еду. Разве это не знаки? Но когда он, с замирающим сердцем и дрожащими руками, протянул ей букет пышных, бархатных пионов, ее любимых, то увидел в ее глазах не радость и не удивление, а п

Тамара считала себя хорошей женщиной. Впрочем, все так считали. И ее коллеги по бухгалтерии, которым она никогда не отказывала в помощи с сложным отчетом. И соседки по подъезду, знавшие, что Тамара всегда поможет и приютит на час их не в меру резвого ребенка. И знакомые, которых она выручала без всяких просьб. Ее отзывчивость была не показной, а самой что ни на есть будничной. Она честно жила, всегда возвращала долги до копейки и никогда не сплетничала. Во всяком случае, первой. Но была в жизни Тамары одна мучительная тайна, которая противоречила всему ее образу. Она по-разному относилась к своим двум внучкам, и эта разница терзала ее по ночам. Старшая, Галя, была ее отрадой. Умницей, отличницей, всегда опрятной и послушной. Младшая, Света, шумным сорванцом, вечно с разбитыми коленками и двойками по математике. И вот сегодня, глядя, как Света пытается неумело нарезать торт, а Галя с умным видом дает совет сестре, Тамара с ужасом поймала себя на мысли: "Почему я люблю Галю просто так,

— И куда она столько рожает… — Ради пособий.... Мария довольно часто слышала злые шепоты за спиной. Соседки судачили, так как будто других тем для разговоров больше нет. Бывшие одноклассницы в соцсетях язвительно писали про «несчастных, плодящих нищету». Она реагировала, доказывала, что это не так. Выкладывала в ответ тщательно отобранные фото. Дети в новых кофтах, редкая семейная поездка в аквапарк, поход в музей. Каждый снимок был криком: «Смотрите! У нас все хорошо! Мы не нищие!» Однажды в поликлинике, когда она пыталась успокоить разревшегося Вовку и одновременно подписать бумаги в регистратуре, какая-то женщина в норковой шубе брезгливо бросила: «Нарожали тут, а теперь по коридорам с ором таскают. Пособия, наверное, выбивают». Мария замерла на секунду. Потом медленно подняла голову и посмотрела женщине прямо в глаза. — Вы знаете, — сказала она тихо, — Мое самое ценное пособие, когда все трое засыпают, прижавшись друг к другу, и я знаю, что они никогда не будут одиноки в этом м

Алексей славился гостеприимством, и хотя щедрый стол всегда был заботой его жены Марии, душой пира все равно был неизменно он. Сегодня опять вечер был в самом разгаре. Гул голосов, смех, звон бокалов. В центре всего Алексей. Он разливал домашнее вино, рассказывал очередную забавную историю, и гости ловили каждое его слово. — Алексей, у тебя просто дар! — восхищенно говорил кто-то из гостей, облизывая пальцы после очередного угощения. — Такого душевного приема я нигде не встречал! — Да это же просто пустяки! Главное, чтобы гости были сыты и довольны! — радушно хлопал его по плечу Алексей, и взгляд его непременно находил в толпе Марию, скромно ставящую на стол новое блюдо. — Это все моя Машенька старается, я-то тут просто болтаю! Все улыбались. Вот он, образец скромности и прекрасный муж. Но Мария в эту секунду ловила его взгляд и видела молчаливое одобрение. Она возвращалась на кухню, к горе грязной посуды и душной жаре от плиты. Во время таких вечеров ее мир пах луком, жиром и моющим

Раньше первое сентября Аня два года подряд ждала с ужасом. В школе обижали. Одноклассники прозвали ее «дерёвней» за то, что она донашивала за старшей сестрой школьную форму, приносила обед в контейнере. Да и вообще была новенькой, которая перевелась в их школу из какого-то поселка. Одноклассницы, не стеснясь, обсуждали ее внешний вид и привычки. Аня делала вид, что ее не задевают насмешки, а в ответ на оскорбления всегда улыбалась. Она была прилежной ученицей, выполняла все домашние задания, внимала каждому слову учителей и не пропускала уроки. Разве, что с информатикой у нее никак не складывалось. Она часто сидела после уроков, пытаясь разобрать сложные задания, но цифры и команды, которые надо было запомнить, упорно путались в голове. Зато уроки технологии ей давались ей легко. Там Аня чувствовала себя уверенно. Иголка скользила по ткани, ножницы точно вырезали деталь, а швы получались ровными и аккуратными. Учительница по технологии хвалила ее работы, Аня чувствовала гордость, а од

Пока он переживал за то, что ему не хватает денег на большой букет, она собиралась на свидание к другому. Он стоял у цветочного ларька, перебирая купюры и пытаясь понять, хватит ли их на хоть что-то приличное, чтобы еще остались деньги на кафе. Сердце подсказывало, что даже маленький букет покажется ей смешным. Она же не думала о нем и вовсе забыла предупредить, что отменяет встречу. Все ее мысли были о Кирилле. Она думала о его просторной квартире, о дорогих вещах и карманах, полных денег, о том, как легко он живет, как уверенно улыбается. В ее голове такая жизнь казалась недостижимой мечтой. Не сказать, что она сама была бедной. Родители зарабатывали нормально, на жизнь без нужды хватало, как и на всякие поездки. Но хотелось большего. Она смотрела на то, как он одевается, какой образ жизни ведут его родители. Мама Кирилла занималась домом. Заказывала еду из ресторанов, нанимала клининг, ходила на всякие спа процедуры, покупала одежду только в хороших магазинах. Отец Кирилла управлял

Лиза давно заметила, что бабушка любит больше ее сестру. Не то чтобы бабушка говорила это вслух, но в мелочах все чувствовалось. Бабушка всегда пыталась угодить Яне. Кусок пирога побольше, яблоко покраснее, платье понаряднее. Лиза старалась не показывать, что ей обидно. Она приучила себя сидеть тихо за столом, не спорить, не просить лишнего. Только глаза ее выдавали, цеплялись за каждое движение бабушки. Лиза всегда ждала, что вот сейчас бабушка обернется и скажет что-то особенное ей, Лизе, а не только сестре. Но бабушка будто не замечала ее взгляда. В детстве Лиза думала, может, это она сама виновата? Сестра улыбчивая, шустрая, сразу всем нравится. А она… ну, другая. Может, бабушке просто не по душе ее характер? Лиза пыталась заслужить любовь, помогала бабушке по хозяйству. И пол подметала, и белье развешивала, и посуду мыла без всяких просьб и уговоров. А Яна тем временем сидела на крыльце с книжкой или бегала с подружками, и никто с нее ничего не спрашивал. А еще Яна, глядя на то, к

— Мы свое отсидели. Троих вырастили и теперь хотим пожить для себя. Думаю, имеем право. Так отреагировали родители на просьбу посидеть с внуками. Алина хоть и вежливо улыбалась, но в глубине души злилась на мать и отца. Она считала, что родители не то, что должны ей помощь, а обязаны. Вспомнились Алине летние каникулы, когда ей было двенадцать. Которые она провела не с друзьями, а с коляской во дворе, пока мама и папа были на работе. Она кормила, меняла пеленки, укачивала младшую сестру. Мама называла это заботой и помощью, папа говорил, что это семейный долг. Алина бывало спорила, но родители быстро ее ставили на место и даже бывало грозились наказать. — Я просто подумала… — начала говорить Алина и осеклась. Потому что в голосе уже проступала злость. — …подумала, что, может, вы… — слова застряли в горле, потому что вновь перед глазами всплыл жаркий июль, облупившаяся лавка у подъезда, сестра орет так, что кажется от ее крика у соседей дрожат окна, а она, двенадцатилетняя, мечтает х

Маша обижалась на мать за то, что та всегда была холодной и отстраненной по отношению к ней. Она помнила, как в детстве просила внимания, а в ответ слышала «не сейчас», «потом», «мне некогда», «у меня работа», «отстань» и прочие фразы. Маша как-то решилась высказаться по этому поводу, но в ответ услышала… — Нормально у тебя было детство. Одетая, сытая, в школу ходила, точно не хуже других. Чего тебе еще надо было? Я, между прочим, растила тебя одна. Работала много. Маша слушала и чувствовала вину. Получалось, что она неблагодарная, что обижается на то, за что должна была бы благодарить. Тогда она промолчала. Села на край стула, сжала пальцы так, что побелели костяшки, и не стала спорить. Однако даже сейчас, спустя годы, эта обида никуда не исчезла. И мамины доводы про нехватку времени казались лишь отговоркой. Воспоминания к Маше приходили обрывками: узкая кухня с облезлыми обоями, шум швейной машинки по вечерам. Мама возвращалась поздно, выжатая, будто из нее вынули жизнь, с сумками,