Георгий Сапожников

В училище ЖДВ и ВОСО в г. Ленинграде, на факультете военных сообщений в начале 80-х , созрела драма. Драма эта имела хромовые голенища и звонкую подошву. Звали драму — сержант Клешня. На третьем курсе Клешня, будучи "замком" у первокурсников, вдруг осознал себя если не богом, то как минимум генерал-фельдмаршалом на плацу. Выражалось это в том, что он, наплевав на суровые будни казармы, обул хромовые сапоги. Не яловые, нет — смиренную кожу курсантского бытия он презрел. На ногах его сияли лакированные чудища, способные, казалось, отражать не только солнце, но и радиопомехи. Майору Афонькину, начальнику 1 курса, на эту обувную революцию было, как выражались на курсе, «до фени». Афонькин парил в стратосфере своих забот: где взять наряды, как закрыть задолженности курсантов по учебе и как отчитаться замполиту полковнику Гальянову за конспекты по первоисточникам . Хромовые сапоги сержанта Клешни входили в список угроз его родине где-то после внезапного похолодания в Антарктиде. И всё бы

Весной 2008 года мой телефон разрывался от звонков коллег. Все обсуждали одно и то же: аэропорт «Кольцово» затеял нечто невероятное. Международный выставочный проект «ИЛЛЮМИНАТОРЫ». Сроки были жесткими — отбор работ с 11 апреля по 11 июля, но я успел. Помню, как заполнял заявку. Сидел ночью за старым компьютером, перебирая галереи снимков. Нужно было что-то особенное, что зацепит международное жюри. Я отправил серию абстрактных ночных съемок и портреты людей в дороге. Конкуренция, как мне сказали позже, была бешеной. А потом пришло письмо. Моя работа победила в одной из номинаций. Трясущимися руками я перечитывал строчки про приз и про то, что мне вышлют каталог всех участников. Толстый, глянцевый каталог, где моя фамилия стояла рядом с маститыми фотографами. Но главное открытие ждало меня впереди. Сама идея выставки была прямо в яблочко. «Иллюминаторы» — это цифровые отпечатки и цифровое видео, но оформленные в форме «тондо», то есть круга. Концептуально это резонировало с названием а

Когда эшелоны с матчастью один за другим ушли на Большую землю, на площадке станции Ханкала вдруг стало непривычно пусто. Ещё неделю назад здесь лязгали траками БМП, орали команды, а теперь стояла та особенная, звонкая тишина, которая бывает только перед окончательным выходом. Мы, оперативная группа, должны были уходить последними. Пока грузили технику, я несколько раз спускался к комендатуре ВОСО. Это место возле станции давно стало для нас маленьким островком гражданского быта. Рядом, прямо у склада поврежденной техники, местные чеченцы с Ханкалы наладили удивительный бизнес. Честно говоря, поначалу мы удивлялись: война войной, а торговля стоит. Прямо у погрузочных путей, на сбитых из досок прилавках, продавали копченого осетра. Но откуда здесь осётр, в пыли и гари? Оказалось, наши же вертушечники, летавшие на Каспий, ухитрялись привозить рыбу уже готовой — горячего копчения, янтарную, источающую такой аромат, что у штабных писарей слюнки текли. Местные быстро смекнули и организов

продолжение В бассейн мы пошли, разумеется, с утра. Потому что что может быть более правильным для шестидесятилетних мужиков с брюшками, чем после литра водки накануне нырять в хлорированную воду под бодрые крики спасателя-девушки? «Вадим, ты уверен, что нам не нужен реаниматолог прямо здесь, у бортика?» — спросил я, глядя как он плывет брассом, напоминая утопающего десантника. Плавали, кряхтели, делали вид, что заботимся о здоровье. На самом деле просто ждали момента, когда судорога отпустит и можно будет пойти на рынок. Рынок — это святое. Там мы вели себя как оперативники на обыске: быстро, профессионально и с крайне подозрительным блеском в глазах. Копчености, соленья, сало, которое могло поехать на выставку вместо нефти, и стратегический запас «Бульбаша» (или что там сейчас пьют истинные патриоты?). Вадим всё это добро аккуратно запихивал в багажник своего темно-синего БМВ. Машина, кстати, была такой же брутальной и слегка задумчивой, как и он сам. Стекло тонированное, мотор р

Мы с Ромой доехали от Медвежьегорска почти за восемь часов. Он всю дорогу крутил баранку своего черного «Ягуара» и молчал, только нахмуривался, когда навигатор начинал сходить с ума за Сегежей. Я смотрел в окно. Родина моей молодости, блин. Родственников у нас здесь никогда не было. Только служба. Только эти белые ночи, поезда на Софпорог и запах столярки от деревянных тротуаров. Город изменился. Словно его выстирали в слишком горячей воде, а потом забыли погладить. Пятерочки и Магниты — вот и все приметы жизни. Остальное — обшарпанные фасады, покосившиеся заборы и лица людей, которые разучились улыбаться. Но вокзал отремонтировали — молодцы. Светлый, аккуратный, чужой среди этой тоски. — Пап, мы туда? — спросил Рома, когда я кивнул на серое здание железнодорожной больницы. — Туда. Больница работала, и это было чудо. Крыша новая, внутри чувствовалась побелка. Но когда я подошел к крыльцу, где когда-то бегал с термосами и кульками из гастронома, меня будто ударило под дых. Родильное о

Окна поезда еще дышали ночной сыростью, когда за ними начали проплывать пригородные платформы, аккуратные домики и знакомые с детства силуэты. 2024 год встретил меня в дороге — я ехал в Минск. Туда, где меня ждали. Поезд подал длинный гудок, замедляя ход. Я прижался к стеклу, вглядываясь в перрон. Вокзал столицы Белоруссии встречал хмурым небом, но мне было не до погоды. В ровно 7:00 я увидел их. Вадим Мартынюк стоял, слегка сутулясь, в своей неизменной ветровке, а рядом — подтянутый Валера Казущик. Они не держали плакатов, не махали цветами — просто смотрели в сторону моего вагона. Когда наши глаза встретились, улыбки расцвели одновременно, как по команде. — Ты хоть побрился бы, старый! — крикнул Вадим, сжимая меня в медвежьих объятьях. — А ты поправился, — ответил я, чувствуя, как к горлу подступает что-то теплое. Валера просто снял очки, протер их и сказал: — Добро пожаловать домой. Фыркнул тепловоз, выдохнув облако пара. Минск начался для меня не с проспектов, а с этого рукопожат

Если вы думаете, что военная служба — это сплошная романтика, маршировки и блеск начищенных сапог, то вы никогда не служили старшим помощником военного коменданта ж.д. станции Выборг. Ситуация осложнялась тем, что жил я в Выборге, а иногда мотался в Ленинград и обратно. Электричка стала моим вторым домом. И вот едешь ты, допустим, до Выборга, дремлешь под стук колес, видишь сны о горячем чае. И вдруг, где-то после станции Заходское, динамик над головой оживает с характерным треском, и голос машиниста, с лёгкой ноткой обречённости, вещает на весь вагон: — Внимание! Товарищу С апожникову необходимо срочно выйти на станции Кирилловское. Пассажиры начинают оглядываться. Кто-то крестится. Бабка с узлами подозрительно косится на мои погоны. А я уже знаю: всё, вечер отдыха отменяется. Опять проблемы с обеспечением по станции подвижным составом, или 21 и 22 путь забиты снегом по самую завязку. Но самая эпичная история случилась зимой 1985 года. Мороз был такой, что птицы падали на лет

Фрунзенская овощебаза. Для непосвящённых — просто складское пятно в конце улицы Софийской в г. Ленинграде. Для нескольких поколений курсантов Ленинградского училища железнодорожных войск и военных сообщений — место боевой славы, гастрономической философии и тяжелого нравственного выбора между чувством долга и чувством голода. Нас туда отправляли учебными группами. Не в караул — в овощехранилища. Ирония судьбы: будущие офицеры, те, кому предстояло управлять воинскими перевозками стратегического значения, занимались перевалкой лука репчатого. Тонны лука. Вагоны лука. Лук лез из всех щелей, лук плакал вместе с нами, когда мы таскали сетки из промёрзших вагонов в ещё более промёрзшие бетонные склады. Холод стоял такой, что сопли превращались в сосульки, а лук, кажется, становился только злее. Но было у этого ада одно райское местечко. Рядом, стенка в стенку, располагался склад коньячного завода «Арарат». Оттуда тянуло таким, что носы курсантов начинали жить собственной жизнью. Запах — тер