Георгий Сапожников

Людям уральской закалки, посвящается Моя фотостудия называлась «Авиафото». Звучит гордо, но на деле это была просто большая комната в Доме культуры Авиаработников, что в поселке Кольцово. Адрес — переулок Утренний, 2, почти у самого терминала аэропорта. В 2007 году ДК напоминал огромный корабль, который постепенно уходит на дно: большинство помещений пустовало, в коридорах гуляло эхо, пахло масляной краской и забытой пылью. Я тогда работал внештатным фотографом для аэропорта, снимал репортажи. Пользуясь моментом, выпросил под студию аж 60 квадратов — почти ангар! — и крошечную каморку для переодевания клиентов. В той каморке, заваленной хламом, стояли старые шкафы. Однажды я заглянул в них и понял, что сижу на сокровищах. Там хранилось имущество музея аэропорта Кольцово: альбомы, схемы, пленки и папки с отпечатками. Всё советское, пожелтевшее, выцветшее. Однажды администрация ДК попросила меня сделать небольшую фотоэкспозицию из истории аэропорта. «Сделай людям красиво», — ск

Сто тридцать первый километр — место суровое. Учебный лагерь училища ЖДВ и ВОСО встречал курсантов не семафорами и стрелочными переводами, а гулом тепловозов и запахом солярки. Летом сюда свозили будущих защитников железнодорожных магистралей — чтобы они на практике постигали тайны воинских перевозок, а заодно учились отличать шпалу от рельса в условиях повышенного комариного фона. Питание в столовой было организовано по всем канонам военного дела: плотно, калорийно и с такой степенью эстетики, что гречневая каша гордо именовалась «гарниром номер один», а компот из сухофруктов — « третье блюдо». Но настоящим центром притяжения, вакуумом для курсантских рублей и местом, где зарождались и рушились рекорды, было кафе. Маленькое, пахнущее дрожжами и счастьем, оно продавало три бесценных предмета: молоко в пол-литровых бутылках (жирностью чуть больше курсантской тоски по дому), булочки с маком, и — венец творения лужского хлебокомбината — ромовые бабы, которые в среде посвящённых ласково и

В тот памятный апрельский день капитан Сорокин, царь и бог нашей 683-й учебной группы училища ВОСО, был непривычно ласков. Он зашел в курилку, где мы, грешные, пытались согреть «Беломором» закоченевшие пальцы, и сказал то, от чего у любого курсанта подкашиваются колени: — Так, орлы. Охота на перешейке через две недели. Путевки для училища, наша задача. Мне нужны лучшие курсанты — те, кто завтра на выходные поедет красить лодки на базу. Сережа Дедин, наш признанный стратег, тут же прикинул: три дня на вольных харчах, минус две пары нарядов, плюс личное расположение Сорокина. Вова Чирков, человек-прагма, поинтересовался насчет сухпайка. Петя Андрейчик, романтик и мечтатель, уже представлял, как будет сидеть с удочкой на закате. А Саша Белоконев, молчаливый боец, просто кивнул — слова были излишни. И тут в игру вступил Андрей Погорелов по кличке Шлямбур. Истинный хохол из Купянска, обладатель уникального дара превращать любой грандиозный план в феерический цирк. Его определили к нам «для

Продолжение. часть 4. Повествование от лица капитана 1 ранга Громова Ю.А. (публикуется впервые) ...Тогда, в самом начале шестидесятых, мы ещё не знали, что этот переход войдёт в учебники. Две «эски» — проекта Щ-611, наши красавицы, в составе экспедиции — вышли из Полярного. Я тогда был молодым, зелёным, но уже помощником командира. Качка... Господи, что это была за качка! Балтика только казалась спокойной бабушкой. Как вышли в море, так сразу поняли: железо железом, а внутренности человеческие — субстанция нежная. На «Калинине» первые четверо суток был настоящий ад. Людей укачало «в доску». Я заходил к ним на связь по УКВ — в ответ только стоны и матерки сквозь зубы. Наш экипаж держался чуть лучше, но тоже хватало. Сам я крепился, но помню, как стоял на мостике в Ла-Манше, когда нас накрыл тот шторм. Волна шла косым дождём, рубку заливало по самый штурвал. Командир орал: «Громов, держи курс!», а я видел, как мачта уходит в небо, потом в бездну... Двадцать градусов, тридцать... А

В 2007 году мне предложили сделать фоторепортаж о работе кейтеринга в аэропорту Кольцово. Для меня, человека, который всегда интересовался тем, что скрыто от глаз обычного пассажира, это было невероятно увлекательное задание. Съёмочный день начался с инструктажа по технике безопасности — попасть в цеха бортового питания было не так-то просто. Меня провели через все этапы: от зоны приёма продуктов до цеха горячей обработки, участков сборки рационов и склада готовой продукции. Я снимал, как огромные котлы с кипящим бульоном соседствуют с линиями охлаждения, где блюда с помощью шоковой заморозки за считанные минуты доводят до плюс трёх градусов, чтобы потом, уже в небе, их разогрели и подали пассажирам. Тогда меня особенно поразила строгость и неукоснительность технологического процесса: никакой прожарки «медиум» — только полная готовность, никакой «домашней» свободы — только точное следование рецептуре. Многие процессы были максимально автоматизированы, чтобы исключить человеческий фак

ихаил Беседа, наш бывший выпускник, а ныне майор в отставке ВОСО с рязанской пропиской, был человеком простым и прямолинейным, как рельс. В училище железнодорожных войск и военных сообщений в далёком 1982-м его так и прозвали — «Беседа» как и его фамилия, потому что любил он это дело душевное. Но главной страстью Миши, помимо контроля за подьездными путями, воинскими перевозочными документами (ВПД, чтоб им пусто было), оставался армрестлинг. Локоть на стол, хват, рывок — и ты либо царь горы, либо летишь в нокаут с чувством глубокого неудовлетворения. В начале двухтысячных судьба забросила подполковника Селезнёва, военного коменданта, и его верного пса майора Беседу с проверкой в одно рязанское училище десантников. Повод был строгий: сохранность, учёт и расход тех самых ВПД. Бланки, талоны, нумерация — скука смертная. Офицеры комендатуры ВОСО перерыли шкафы, перетряхнули журналы. Замечаний, к досаде ревизоров, особых не нашлось. Всё прилизано, подшито, учтено — хоть парад принимай. Нача

ДК Авиаработников в Кольцово всегда был местом особенным. В 2007 году он напоминал огромный корабль, который постепенно уходит на дно, но моторы еще вздрагивали. Огромные окна выходили прямо на диспетчерский пункт, а по вечерам, когда садилось солнце, запах керосина смешивался с запахом старой штукатурки. «Авиафото» — так я назвал свою студию. Шестидесяти квадратных метров анфилады, где можно было разложить фоны, повесить софиты и чувствовать себя хозяином времени. Рядом — крошечная каморка для переодевания клиентов, которую я выпросил у заведующего ДК за обещание раз в месяц бесплатно снимать заводскую доску почета. Каморка оказалась порталом в СССР. Когда я впервые открыл её дверь, чуть не споткнулся о макет самолёта. Потом глаза привыкли к полумраку, и я понял, что стою в музее, которого уже нет. Старые альбомы в ледериновых переплётах, пожелтевшие страницы с лицами улыбающихся стюардесс и командиров кораблей. «Передовики Свердловского отряда ГА», — было написано каллиграфическим п

Лето 1982-го. Мы только что отстрелялись по выпуску из училища ВОСО. Погоны ещё хрустели на плечах, а в головах стоял такой звон свободы, что хоть уши затыкай. Первый отпуск. Первая возможность не бриться три дня подряд и спать на животе, потому что никто не разбудит в семь утра фразой «Курс, подъём!». И вот мы с Вовой Чирковым, лейтенантами свежеиспечёнными, как пирожки из столовой с неопределённой начинкой, едем на свадьбу к нашему другу Сереге Дедину. Где-то там, в Чернигове, Серега ждал нас с раскрытыми объятиями и, вероятно, с большой бутылкой. Но про саму свадьбу я ничего не помню. Вообще. Провал. Белое пятно на карте моей биографии. Зато дорогу — маму родную помню до последнего поворота колёс. Началось всё в Харькове, где у Вовы обитала невеста Надя. Такая же решительная, как сам Чирков, и смотрела на него взглядом, который ясно говорил: «Родина тебя ещё не так нагрузит, дорогой». От неё мы смылись с лёгким чувством выполненного долга и тяжёлой сумкой с домашними котлетами. Се

История Михаила Беседы похожа на анекдот, который рассказывают в прокуренном купе дальнего следования. Только вот анекдот этот — чистая правда, заверенная суровой печатью Комендатуры ВОСО железнодорожного участка и станции Гурьев. Служил там Миша, тянул лямку, поезда встречал-провожал, скучал по большой земле и даже не подозревал, что ирония судьбы уже точит свои когти, хихикая в усы. Ирония нанесла визит в образе капитана Тимофеева — того самого, курсового офицера, который когда-то на курсе заставлял Мишу и его однокурсников отжиматься до седьмого пота и тягать гири на соревнованиях. Капитан прибыл на должность старшего помощника военного коменданта. Миша, увидев знакомую выправку и начальственный прищур, внутренне подобрался. «Всё, — подумал он. — Будем заново отжиматься до состояния амебы». Но судьба — та ещё сводница. Выяснилось, что у обоих, помимо службы, имелась тайная страсть: армреслинг. Не просто так, за пыльными бутылями «Боржоми», а всерьёз — с хрустом суставов, вздувшимися

Продолжение Победа в гиревом спорте в училище ЖДВ и ВОСО — дело святое. Младший сержант Беседа, выжатый, красномордый, но бесконечно довольный, стоял на пьедестале и даже не подозревал, что только что поднял не 24-кг гирю, а собственное будущее. Его включили в сборную факультета. С этого момента жизнь Миши Беседы обрела новый смысл, ритм и, главное, регулярный доступ к святая святых — бане на Крюковом канале, что за Никольским морским собором. Там, в клубах пара, пахнущих берёзовым веником и свободой, собиралась элита. Проблема была в одном: без увольнительной даже чемпион по гиревому спорту — не более чем курсант, то есть существо бесправное и пропускного режима не имеющее. Старший лейтенант Тимофеев, назначенный курировать сборную, поначалу выписывал увольнительные лично. Каждый вечер он сидел над бланками, вздыхал, вспоминал свою гражданскую жизнь, где никто не требовал трёх подписей и круглой печати для похода в баню, и постепенно приходил к мысли, что он не офицер, а канцелярский