Роман Терехов

Есть в Москве строения, которые не просто возвышаются над землей, а будто бы выламываются из неё, нарушая все мыслимые законы физики и градостроительной логики. Церковь Архангела Гавриила, известная всему городу как Меншикова башня, именно такова. Она стоит в тихом Телеграфном переулке, у Чистых прудов, но тишина эта обманчива. Если замереть у её подножия в поздний час, когда схлынет поток машин,

Детство пахло нагретой земляникой, хлоркой бассейна, зелёнкой на разбитых коленях и тем особым ветром, что залетает в форточку в пятом часу вечера, когда уроки уже сделаны, а до ужина ещё целая жизнь. Этот запах не синтезировать. Он складывался из мелочей: шершавой коры дерева, на которое нужно было залезть, чтобы доказать самому себе — ты можешь; из холодка в животе, когда качели летят вниз; из

Существует особый период северного утра, когда свет не столько заливает пространство, сколько просачивается сквозь толщу серого неба, мягко обрисовывая контуры сосен и гранитных валунов. В такой час, когда мир еще не обрел резкости, финский ребенок садится за парту. В этой картине нет ни суеты, ни надрыва. В ней есть нечто от медленного, почти медитативного погружения в стихию смыслов. Чтобы

Есть в Москве дома, которые живут тихо, почти не дыша, спрятав свою удивительную суть за паутиной троллейбусных проводов и вечной суетой Стромынского тракта. Мы пробегаем мимо них, уткнувшись в телефоны или тревожные мысли о несделанных делах, и не замечаем, как здания смотрят нам вслед своими огромными, глубоко посаженными глазами-окнами. Дом номер шесть по улице Стромынка — именно из таких. Он

Трещина в гладкой поверхности быта В любой семье, где растет ребенок, наступает момент, когда реальность перестает совпадать с воображаемой картинкой. Обычно это происходит не в роддоме, где усталость списывается на гормональную перестройку, и не в первый месяц, когда плач младенца заглушается инстинктивной мобилизацией всех систем организма. Это случается позже, внезапно, часто в самый обычный

Говорят, что у каждой московской улицы, если долго вслушиваться в её дыхание, есть свой собственный голос. Голос Большой Ордынки — это густой, переливчатый бас колоколов, смешанный с цокотом копыт по брусчатке и шелестом вековых вязов. Голос Арбата — звон гитарной струны и легкомысленный шепот флиртующих переулков. Но есть в старом московском урочище, что зовется Покровским, одна улица, чей голос

Есть вещи, о которых не говорят вслух, потому что язык отказывается их называть, а культура не дает для них сосуда. Я встречал это молчание десятки раз — в глазах коллег, подруг, случайных попутчиц, — и всякий раз оно было наполнено одним и тем же: виной, которую нечем измерить, и усталостью, у которой нет названия в медицинском справочнике. Можно прожить десять жизней бок о бок с женщинами, и

Когда мы говорим о взрослых, прошедших через беду, мы имеем дело с уже построенным зданием. Да, оно пострадало. Да, в нем что-то обрушилось, что-то треснуло. Но фундамент, стены, крыша — они были возведены раньше, в те времена, когда мир был предсказуем и в целом добр. Травма взрослого — это бомба, упавшая на готовый дом. Травма ребенка — это бомба, упавшая на строительную площадку. Она разрушает

Стены здесь имеют цвет времени. Не тот парадный золотисто-охристый, которым красуются имперские дворцы и усадьбы на открытках, а глухой, земляной оттенок желчи, проступающий сквозь бесконечные слои известки. Дом номер тринадцать, строение пять по Бригадирскому переулку стоит в глубине двора, словно старый сундук, задвинутый в дальний угол кладовой. Чтобы найти его, нужно миновать шлагбаум, пройти