Роман Терехов

Говорят, что у каждой московской улицы, если долго вслушиваться в её дыхание, есть свой собственный голос. Голос Большой Ордынки — это густой, переливчатый бас колоколов, смешанный с цокотом копыт по брусчатке и шелестом вековых вязов. Голос Арбата — звон гитарной струны и легкомысленный шепот флиртующих переулков. Но есть в старом московском урочище, что зовется Покровским, одна улица, чей голос почти неуловим. Он подобен тихому, ровному свету лампады, горящей в углу комнаты тяжелобольного, — это свечение не слепит, но именно оно разгоняет самую густую, предрассветную тьму. Имя этому свечению — храм Великомученицы Ирины. Речь пойдет не о парадной святыне, сияющей золотом куполов на открытке, а о том редком типе архитектурного исповедания, который требует от входящего не восхищения, а соучастия. Этот храм не подавляет масштабом, он врачует пространством. Его история — не парадный портрет, а скорее, старый дагерротип, где сквозь химические разводы проступают лики людей, чьи судьбы стра

Есть вещи, о которых не говорят вслух, потому что язык отказывается их называть, а культура не дает для них сосуда. Я встречал это молчание десятки раз — в глазах коллег, подруг, случайных попутчиц, — и всякий раз оно было наполнено одним и тем же: виной, которую нечем измерить, и усталостью, у которой нет названия в медицинском справочнике. Можно прожить десять жизней бок о бок с женщинами, и никогда не услышать признания, которое рвется наружу примерно на третьем месяце после родов, когда спадает пелена эндорфинового опьянения, а быт смыкается над головой, как тяжелая вода. Это признание звучит внутри не словами, а ощущением бездны, разверзшейся между безусловным предписанием любить и реальным, почти биохимическим раздражением от существа, которое требует тебя целиком, без остатка, каждую минуту. Как исследователь, я берусь утверждать: мы живем в эпоху, когда быть мамой — значит балансировать на лезвии нейробиологической трансформации и невротической социокультурной установки, имя к

Когда мы говорим о взрослых, прошедших через беду, мы имеем дело с уже построенным зданием. Да, оно пострадало. Да, в нем что-то обрушилось, что-то треснуло. Но фундамент, стены, крыша — они были возведены раньше, в те времена, когда мир был предсказуем и в целом добр. Травма взрослого — это бомба, упавшая на готовый дом. Травма ребенка — это бомба, упавшая на строительную площадку. Она разрушает не готовое, а строящееся. И строить дальше приходится среди воронок, с перебитыми коммуникациями, без чертежей. Это совершенно иная инженерия души. Детская психика — не уменьшенная копия взрослой. Это не «взрослый в миниатюре», который со временем просто дорастет до нужного размера. Это особая, ни на что не похожая субстанция, находящаяся в процессе непрерывного, бурного становления. Нейронные сети плетутся с невероятной скоростью. Формируются базовые представления о мире: безопасен ли он? Можно ли доверять людям? Имею ли я ценность сам по себе, или меня можно любить только за что-то? Эти воп

Стены здесь имеют цвет времени. Не тот парадный золотисто-охристый, которым красуются имперские дворцы и усадьбы на открытках, а глухой, земляной оттенок желчи, проступающий сквозь бесконечные слои известки. Дом номер тринадцать, строение пять по Бригадирскому переулку стоит в глубине двора, словно старый сундук, задвинутый в дальний угол кладовой. Чтобы найти его, нужно миновать шлагбаум, пройти мимо современного бизнес-центра, стеклянная плоть которого равнодушно отражает небо, и нырнуть в арку, где звуки мегаполиса внезапно глохнут, сменяясь гулом особой, резонирующей пустоты. Это здание носит странное, пахнущее порохом и южным зноем имя — Фанагорийские казармы. В этом имени слышится что-то античное, эллинское, но история его — плоть от плоти московская, замешанная на глине, крови и забвении. I. Архитектура как воинский устав Если смотреть на планы Москвы конца XVIII века, этого места еще нет на картах. Здесь простиралась окраина, пустоши, изрезанные оврагами речки Чечеры. Земля

Говорят, что у каждого здания есть душа, но чаще всего это лишь красивый оборот речи, метафора, за которой скрывается наше желание очеловечить камень. Однако на углу Лесной улицы и Миусского переулка в Москве стоит сооружение, для которого понятие одушевленности кажется не фигурой стиля, а инженерным фактом. Это Дом культуры имени Зуева — здание, дышащее страстями своих создателей, хранящее в бетонных порах шепот репрессированных гениев и отражающее в стеклянных цилиндрах своих лестниц всю сбивчивую, трагическую и великую историю двадцатого века. Я пришел сюда в час, когда закатное солнце окрашивает серый бетон в оттенок засахаренного меда, и остановился напротив главного фасада. Мне всегда казалось, что этот дом не построен, а выращен по какой-то неведомой биологической формуле. Он напоминает кристалл, случайно оброненный на московскую мостовую, или, может быть, замерший на полутакте джазовый ритм, воплощенный в железобетоне. В его облике нет ничего от привычной уютной архитектуры с

Человек выходит на пустую сцену. За его спиной — кирпичная стена, пахнущая сырой штукатуркой и старым бархатом. Перед ним — черная бездна зрительного зала, где, кажется, даже воздух замер в ожидании чуда или провала. Этот человек — не актер в привычном понимании. Он — исследователь. Его тело — лаборатория, его нервная система — тончайший инструмент, а текст роли — карта неведомой земли, которую предстоит открыть заново. Именно так, с чистого листа, с «забытого» профессионализма, начинается подлинное постижение того, что мы называем Системой. И именно с этого должна начинаться любая серьезная попытка осмыслить наследие Константина Сергеевича Станиславского не как музейный экспонат, а как живой, пульсирующий организм, способный ответить на вызовы нашего растерянного, клипового, разобщенного мира. Мы привыкли относиться к Системе как к сборнику упражнений, как к техническому регламенту, обеспечивающему бесперебойную работу актерского механизма. «Расслабьте мышцы», «идите от задачи», «общ

Когда беда приходит в обличье болезни, она обладает особой, ни с чем не сравнимой жестокостью. Враг не снаружи — он внутри. Собственное тело, бывшее всю жизнь послушным, незаметным инструментом, вдруг превращается в чужую, враждебную территорию. Оно болит, оно не слушается, оно предает. И это предательство — одно из самых фундаментальных потрясений, какие только может пережить человек. Писательница, перенесшая тяжелую операцию и долгое восстановление, однажды обронила фразу, которая могла бы стать эпиграфом к десяткам научных работ: «Серьезная болезнь — это как если бы ты всю жизнь шел по твердой земле и вдруг провалился в подземную реку. Ты думал, что земля — это всё. А оказалось, что под ней течет вода, и она-то и есть главное». Эта метафора удивительно точна. Исследования пациентов с жизнеугрожающими заболеваниями — раком, инфарктом, инсультом — раз за разом подтверждают: столкновение с конечностью собственного существования срывает тонкую пленку обыденности, обнажая те глубинные т

Если первая часть нашего разговора была посвящена общей анатомии внутреннего воскресения, то теперь настало время войти в лабораторию. Не в ту, где пахнет спиртом и звенят пробирки, а в ту, где десятилетиями собирали, сортировали и перепроверяли истории тысяч людей, прошедших через горнило беды. Именно там, в середине девяностых годов прошлого века, два американских психолога — Ричард Тедески и Лоуренс Калхун — совершили прорыв, который многие их коллеги поначалу встретили с изрядной долей скепсиса. До них разговор о травме был разговором о патологии. Считалось почти неприличным, почти кощунственным спрашивать человека, потерявшего ребенка или пережившего онкологию, не о том, как он страдает, а о том, что нового, быть может, странного и неожиданного, открылось ему на этом страшном пути. Тедески и Калхун рискнули задать этот вопрос. И ответы, которые они получили, заставили их создать инструмент, ставший впоследствии краеугольным камнем целого направления науки — «Опросник посттравмати

Есть вещи, которые случаются не по плану. Не по тому плану, который мы составляем в юности, вписывая туда образование, семью, путешествия к морю и тихую, заслуженную пенсию в увитом плющом доме. В этот тщательно выверенный чертеж вторгается хаос. Иногда он имеет грохочущее имя — инсульт, землетрясение, клиническая смерть. Иногда он прорастает тихо, как сорная трава: ежедневное унижение, хроническая боль, медленное угасание близкого человека. И в этот момент мир, бывший до этого понятным, хоть и сложным, вдруг раскалывается на «до» и «после». Мы остаемся стоять на линии разлома, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и спрашиваем себя: неужели это всё? Неужели теперь я навсегда состою из этих осколков? Долгое время психологическая наука, воспитанная на медицинской модели, видела в этой точке лишь патологию. Задача врачевателя души состояла в том, чтобы купировать боль, убрать симптом, вернуть человека в состояние status quo ante — туда, где было «нормально». Посттравматическое стрессов

Лес за дорогой был чужим и неприветливым. Здесь не было тропинок — только мокрый мох, папоротник по пояс и старые, скрюченные берёзы, которые росли криво, словно пытались убежать от ветра, да так и застыли. Дождь здесь звучал иначе — тише, но настойчивее. Он не барабанил, а шептал, стекая с веток на прелую листву. — Дядь Коль! — крикнула я. — Вы где? — Здесь! — отозвался он откуда-то слева. Голос звучал глухо, придавленный сырым воздухом. — Идите на голос. Только осторожно, тут овраг. Мы с Лёшкой двинулись на звук. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили по глинистой почве. Я всё придерживала карман с Волчком, хотя он и так был надёжно застёгнут на липучку. Лучше перестраховаться. Через пятьдесят метров мы выбрались на край неглубокого оврага. Внизу, на склоне, среди палой листвы и узловатых корней, полулежала-полусидела женщина. На вид ей было лет сорок или чуть больше. Одета не по-лесному — городские джинсы, лёгкая куртка, насквозь промокшая, кроссовки, совершенно не приспособленн