Астафуровы ФМ 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Идея поехать в деревню, где Варвара родилась и выросла, где каждый угол дома пах отцом и каждая тропинка помнила её босые ноги, пришла внезапно, как озарение, от которого не спрятаться за рациональными доводами. Этот зов был негромким, но настойчивым, будто кто‑то шептал на ухо одними согласными, без гласных, так, что слова не разобрать, но смысл понятен без них. Она перебирала шкатулку с запасами, раскладывая мешочки и пучки по банкам, аккуратно, почти благоговейно, словно прикасалась не к травам, а к воспоминаниям. Пальцы скользили по шероховатой ткани мешочков, по сухим стеблям, по шуршащим листьям. И вдруг поняла: чертополох на исходе, осталось всего три колючих головки, которых хватит разве что на один небольшой обряд, а без него защиту ставить, всё равно что дверь на одну щеколду закрывать, когда за ней стоят трое. Можно было, конечно, попросить у Марфы, старуха не отказала бы, даже дала бы с запасом. Но Марфа сама, когда Варвара зашла к ней за пустырником, предупредила своей скр

После работы в квартире самоубийцы, когда треснувшее зеркало отразило не её лицо, а чужую, безглазую тоску, Варвара три дня не бралась за серьёзную работу, словно сама себе дала отпуск, который никто не подписывал, но который потребовал организм в ультимативной форме. Она чувствовала себя выпотрошенной, будто кто‑то вытащил из неё часть души и оставил на месте этой пустоты холодный, колючий комок. Даже сны были какими‑то рваными, прерывистыми: то она снова стояла перед зеркалом, и безглазая тень тянулась к ней сквозь стекло, то слышала тихий и вкрадчивый шёпот: «Останься…», то ощущала ледяной холод, пробирающий до костей, хотя под боком мирно сопел Яшка. Варвара принимала только по мелким бедам, что не требовали ни долгих обрядов, ни ночных бдений у зеркал и соляных кругов. Снять испуг с ребёнка: мальчик трёх лет, который увидел, как дед упал замертво, и перестал спать. Здесь хватило воды и шёпота, нескольких ласковых слов, капли святой воды на лоб, чтобы страх отступил, а малыш након

В ту пору, когда лето уже перевалило через середину и ночи стали прохладными, а дни душными, почти по‑августовски тяжёлыми, клиенты к Варваре потекли настоящей рекой, не той тихой и мелкой, которая была по весне, а полноводной, бурлящей, сметающей всё на своём пути. Воздух будто сгустился от чужих бед: каждый посетитель приносил с собой частицу боли, и она оседала в доме, как пыль на старых книгах. Слухи о ней разлетелись далеко за пределы Сосновки, сначала поползли в соседние деревни, где бабки на лавочках перешёптывались и крестились, услышав фамилию Лесникова, потом добрались до райцентра, где о ней заговорили в очереди за хлебом и в кабинете участкового, а потом и вовсе перекинулись в небольшие города, в которых люди уже не верили в деревенские сказки, но проверять всё равно приезжали, кто-то отчаяния, кто-то от последней надежды. Варвара чувствовала, как растёт её известность, и это вызывало в ней смешанные чувства: гордость за продолжение отцовского дела переплеталась с тяжёлой

Утро того дня выдалось жарким, душным, тем особенным, предгрозовым томлением, когда небо наливается свинцом, воздух становится тяжёлым и липким, как патока, а птицы замолкают, прячутся в листве, будто чуют беду. В такой день даже ветер замирает, будто затаил дыхание в ожидании чего‑то неизбежного. Варвара вышла поливать огород босиком, по колено в росистой, холодной траве, которая ещё не успела прогреться после ночной прохлады, и сразу почувствовала, как влага обволакивает ступни, поднимается к щиколоткам, приятно холодит кожу, пробуждая от утренней сонливости. Лейка, которую она держала в руке, была старой, дырявой, доставшейся от Петровича вместе с домом, и вода из неё текла не только из носика, как положено, но и из боков, из мелких, незаметных трещин, которых с каждым днём становилось всё больше. Варвара уже привыкла к этому неудобству, почти перестала замечать, но сегодня лейка, будто чувствуя её усталость, решила устроить настоящий скандал. — Яш, не путайся под ногами! — крикнула

Утро началось с тишины, зыбкой, тревожной тишины, которая бывает перед грозой или перед тем, как случится что‑то, что нельзя будет отменить. Воздух казался густым, почти осязаемым, будто пропитанным предчувствием беды. Даже птицы молчали, ни привычного щебета воробьёв, ни криков галок. Только далёкий скрип старой калитки да шелест листьев нарушали эту неестественную тишину. Варвара вышла во двор с ведром зерна, которое скрипело ручкой при каждом шаге, и замерла посреди тропинки, не дойдя до курятника нескольких шагов. Сердце ёкнуло, а по спине пробежал холодок. Дверь, которую она всегда, с тех самых пор, как начались странные дела, запирала на тяжёлый, старый засов, болталась на одной петле, распахнутая, беспомощная, как выбитый зуб. Петля скрипела на ветру монотонно, жалобно, словно стонала. — Яшка! — крикнула она, не оборачиваясь, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться чаще, быстрее, как у загнанного зверя. В груди нарастала паника, но Варвара старалась её под

После тяжёлого обряда со свадебным платьем, когда Варвара едва не осталась на той тёмной, мокрой дороге вместе с девушкой, которая так и не доехала до загса, она три дня жила словно в вязком, беспросветном тумане. Не больная, не здоровая, а какая‑то промежуточная, половинчатая: тело слушалось, но с мучительным трудом, будто каждая мышца была налита свинцом, а мысли путались, как нитки в старом клубке, который кто‑то нарочно спутал и забросил в дальний угол. Голова кружилась, особенно когда она резко вставала или наклонялась, в ушах шумело, будто кто‑то включил внутри неё старый, шипящий приёмник, наполненный статикой и обрывками чужих голосов. Перед глазами, без спроса и предупреждения, то и дело мелькала та картинка: ночная дорога, мокрый асфальт, бледный свет фар, отражающийся в лужах, и девушка в белом кружевном платье, которая лежит на обочине и смотрит в небо пустыми, удивлёнными глазами, словно не может понять, как оказалась здесь. Пуговица в кармане была тёплой, но тяжёлой, будт

После ситуации с иконами и платком Варвара два дня приходила в себя. Она не лежала пластом, нет, просто всё вокруг будто замедлилось, как в густом, тягучем мёде. Движения стали плавнее, речь тише, а голос звучал чуть ниже обычного, словно ей нужно было беречь силы, копившиеся где‑то глубоко внутри. Пуговица в кармане оставалась ровно тёплой, будто тоже отдыхала после очередного боя, только мягко пульсировала в такт её дыханию. Денис приехал помочь перекопать грядки под раннюю картошку, которую Варвара планировала посадить, пока погода стояла тёплая, а земля была ещё влажной после недавних дождей. Они работали молча, лопата к лопате, в ровном, почти медитативном ритме. Земля поддавалась легко, пахла свежестью и прелыми листьями, комья рассыпались под ударом лопаты, обнажая тёмную, плодородную глубину. Время от времени они перебрасывались короткими фразами: «подай вёдра», «здесь глубже», «этот камень вытащи»; но слова не нарушали тишины, а лишь подчёркивали её, как редкие капли дождя на

Сестрица Алёнушка и братец — оборотень Ретеллинг старой сказки После смерти родителей Алёна и Иван тонут в долгах, пустоте и молчаливой вражде друг к другу. Единственный выход — сбежать из опостылевшего города в посёлок у трассы, где обещают работу и жильё. Но место, куда они приезжают, не значится на картах, а связь пропадает ещё на подъезде. Когда Иван, мучившийся необъяснимой жаждой, пьёт из придорожной лужи, его тело начинает меняться. Хруст костей, рвущаяся кожа, янтарный блеск в глазах. Теперь он один из «стражей леса» — оборотень, чья человечность угасает с каждой ночью. Алёна готова на всё, чтобы спасти брата, но проклятие, которое живёт в местной воде, куда изощрённее обычной болезни. Оно говорит голосом их мёртвой матери, обещает Ивану силу и свободу, а Алёне предлагает страшный выбор: уйти одной — или остаться и потерять себя навсегда. Это не сказка, где можно расколдовать поцелуем и вернуться домой. Здесь вода помнит всё. И она не прощает.

После той страшной ночи Варвара стала избегать курятника, не то чтобы сознательно, а скорее на уровне тела, которое само, без приказа из головы, выбирало путь подальше от этого места, обходило его по широкой дуге, даже если нужно было просто пройти за лопатой или ведром. Каждый раз, когда она невольно приближалась к нему, по спине пробегал холодок. Она кормила кур утром и вечером, но делала это быстро, почти бегом, не глядя в глаза пёстрой, не задерживаясь у гнёзд дольше, чем требовалось, чтобы выгребсти яйца. В движениях появилась судорожная поспешность: она словно боялась, что, если замешкается хоть на мгновение, что‑то схватит её за ноги, потянет назад, внутрь. Яйца она собирала, не пересчитывая, складывала в корзину и тут же уносила в дом, а когда выходила из курятника вечером, тщательно запирала дверь на тяжёлый, старый засов, который когда‑то поставил ещё Петрович, и дёргала его несколько раз, проверяя, надёжно ли. И даже после этого ещё долго стояла, прислушиваясь: не раздастся

Денис появился у калитки Варвары через три дня после обряда. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках букет полевых цветов, перевязанных бечёвкой. В его взгляде читалась такая смесь вины и благодарности, будто он был должен ей саму жизнь. Ромашки, васильки, колокольчики, они пахли летом, пыльцой и чем‑то трогательно‑детским, напоминая Варваре о тех далёких днях, когда отец возвращался из леса с охапкой таких же простых, но красивых цветов и ставил их в глиняный кувшин на подоконник. — Это вам, — сказал Денис, протягивая букет. Его голос дрогнул, будто он боялся, что цветы, недостаточная благодарность за то, что она сделала. — Спасибо вам огромное. Я… я не знаю, как вас благодарить. Первую ночь после обряда спал как убитый… без снов, без криков, без этой девочки. Вообще без всего. Проснулся утром, а за окном солнце, и я не помню, чтобы когда‑нибудь чувствовал себя таким отдохнувшим. Будто кто‑то снял с меня тяжёлый мешок, который я таскал годами. Варвара взяла букет, цвет