Астафуровы FM 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Начало После уроков Аня быстрым шагом шла по коридору. В голове словно звучал вальс: раз‑два‑три, вдох‑выдох. Она старалась ни о чём не думать, ничего не чувствовать. Просто идти. Ноги будто сами несли её вперёд, а пальцы крепко сжимали лямки рюкзака. Впереди уже виднелся выход, и она почти добралась до него, но вдруг позади раздались нагоняющие шаги. — Эй, Зайцева! Тормози! — Это кричала Ксюша. Аня прибавила шагу, почти срываясь на бег. Но у самой двери её догнали. Чьи-то пальцы впились в локоть и рванули её, разворачивая. — Куда побежала, лань? — Ксюша стояла перед ней, подбоченясь, сияя праведным гневом и предвкушением расправы. Рядом стояла Ирина. Глаза красные, злые, губы сжаты в тонкую линию. И двое парней из параллельного: Костя и Руслан. Вечно шляются без дела, вечно готовы «подержать» для смеха. — Мне в балетную, — сказала Аня тихим голосом. Руки не дрожали, она никак не выдавала свою нервозность. Только внутри всё обратилось в ледяную крошку. — Оооо, в балетную, — Ксюша толк

2000-е годы Утро никогда не спрашивает, хочешь ли ты его встречать. Оно просто приходит серым светом в незашторенное окно, противным писком будильника, который невозможно переставить, даже если очень хочется спать. 6:30 Аня открыла глаза за секунду до звонка — тело уже наизусть знало расписание. Впереди было всего пятнадцать минут на ванну, ни секундой больше: мать считала каждую зря потраченную каплю горячей воды настоящим транжирством. Завтрак неизменно состоял из овсянки без сахара и зелёного чая без сахара. Пожалуй, вся её жизнь была без сахара. Балеринам нельзя, даже если твой «балет» лишь маленькая школа при Доме культуры, а ты всего‑навсего десятиклассница, у которой нет выбора. Она стояла перед зеркалом в прихожей и аккуратно поправляла воротник рубашки — белоснежной, идеально выглаженной, без единой складочки. Русые волосы были стянуты в тугой пучок, ни одна прядь не выбивалась из строгой причёски. Серо‑голубые глаза в отражении смотрели спокойно, настолько спокойно, что казал

Начало Возвращение в квартиру Агафьи напоминало въезд в партизанский штаб после изматывающего рейда. Дверь скрипнула протяжно, жалобно, будто сама устала от всего, что здесь произошло. Алиса застыла на пороге, вдыхая спёртый воздух. В комнате царил хаос. Перевёрнутые книги, рассыпанные травы, пятна воска на столе, обрывки бумаг под ногами. Воздух был густым, пропитанным запахами пыли, оплавленного воска и сухих трав. Алиса медленно шагнула внутрь. Ладонь, туго перетянутая бинтами, пульсировала тупой болью. Она закрыла глаза, пытаясь собраться. Это место больше не было просто наследством. Оно стало убежищем. И, как выяснилось в тот же день, общедоступной приёмной. ***** Стук в дверь раздался неожиданно. Робкий, но настойчивый, будто стучали не кулаком, а костяшками пальцев. Алиса вздрогнула. Она подошла к двери, глянула в глазок. На лестничной клетке стояла женщина в потрёпанном пальто. Лицо изъеденное бессонницей, глаза два тёмных колодца отчаяния. В руках затёртая фотография молодого

Начало Сознание возвращалось неохотно, обрывками, будто кто‑то медленно, с усилием поднимал ржавый занавес. Сначала пришёл запах — резкий, химический: антисептик, хлорка, перебиваемые призрачным, сладковатым шлейфом лаванды. «Больничный освежитель? Или галлюцинация?» — промелькнуло в размытом сознании. Потом пришёл звук: равномерное пиканье аппарата за стеной, мерное, тяжёлое дыхание, но не её. И наконец: ощущение. Тело будто налито холодным, тяжёлым свинцом. Нестерпимая сухость во рту, что язык прилип к нёбу. И тупая, фоново‑пульсирующая боль в правой ладони, туго стянутой бинтами. Алиса медленно открыла глаза. Потолок. Белый, с паутиной мелких трещин у угла. Больничная палата. Стерильная. Безличная. Она лежала, не двигаясь, пытаясь собрать в осколки воспоминания: пустырь… красный кирпич… зелёные глаза в темноте… вкус крови на губах… Майя… МАЙЯ! Она попыталась резко подняться, но тело не слушалось, отозвавшись волной тошнотворного головокружения. Из пересохшего горла вырвался хриплый

Начало Время замедлилось, стало тягучим, как мёд. Алиса видела всё с жуткой, леденящей ясностью. В дверном проёме застыла Майя, лицо окаменело от ужаса, а перед ней, плавно, почти танцевально, шаг за шагом приближалась тёмная фигура. Зелёные, фосфоресцирующие глаза марионетки светились в полумраке, словно два холодных огонька в бездонной пропасти. Алиса чувствовала, как силы уходят. Символы на стенах пульсировали, высасывая из воздуха и из неё самой последние крохи энергии. Кулон на груди вдруг стал невыносимо тяжёлым, раскалённым докрасна. Он не питал её, а тянул, вытягивал живительную энергию, как пиявка. «Сущность хочет, чтобы я стала частью узла, — пронеслось в голове. — Новым, вечным витком ненависти. Источником пищи…» Мысли проносились вихрем, обрывками: Запретный ритуал. Кровь. Земля. Ненависть — топливо. Но что, если… что, если вложить в него не ненависть? Что, если ритуал лишь пустая форма, скелет, а сила в намерении, в том, кто и зачем его проводит? В памяти, будто из глубоко

Она погибла, чтобы родиться заново. В чужом теле, времени и стране, которой уже нет на карте. Ане было пятнадцать, когда одноклассницы устроили на неё охоту. Идеальная девочка с идеальной осанкой — прекрасная мишень для тех, кто ненавидит «белых ворон». Шаг в арку, шаг на проезжую часть, удар... Она очнулась в Сибири. Год 1989-й. Вместо балетной пачки, спецовка инженера на леспромхозе. Вместо смартфона, очереди за «Докторской» колбасой. Вместо ненависти в глазах одноклассников, уважение коллег и преданный взгляд огромной овчарки по кличке Буч. Но можно ли привыкнуть к одиночеству во времени? Когда ты одна знаешь, что случится с этой страной через несколько лет? Когда не с кем вспомнить вкус настоящего кофе? P.S. Дорогие читатели, пожалуйста, относитесь к данному произведению, как к полёту фантазии, не цепляясь за несоответствия. Так случилось, что я не застала СССР, а история про попаданку давно зрела в голове...

Начало Адрес привёл её на самую окраину города, в царство молчания и ржавого железа. Район старых, отживших своё заводов лежал под толстым, нетронутым одеялом снега, посеревшего от угольной пыли и промышленной грязи. Воздух здесь был холоднее, чем в центре, а тишина гуще, плотнее, будто пропитанная многолетней скорбью заброшенных цехов. Зимний день выцвел, не решаясь коснуться этого места: свет казался блёклым, лишённым тепла, словно боялся оживить тени прошлого. Место представляло собой брошенную промзону. Её начали сносить, но в итоге бросили как прокажённую. Остовы цехов зияли пустыми глазницами окон; ржавые трубы, искривлённые, как рёбра исполинского скелета, скрипели на пронизывающем ветру. Звук был тягучим, монотонным, будто сам ветер стонал, пробираясь сквозь металлические останки. Конкретный адрес указывал на низкое, приземистое здание из тёмного, почти бурого кирпича, бывшую котельную или трансформаторную подстанцию. Дверь, когда‑то обшитая листовым железом, теперь висела на о

Начало Тишина в квартире была теперь иной. Не уютной, а зловещей, будто само пространство затаило дыхание в ожидании бури. Сквозь узкие щели в шторах пробивались тусклые лучи вечернего света, рисуя на полу геометрические узоры, похожие на магические символы. Воздух стоял неподвижно, пропитанный запахом пыли и старых книг. Алиса заперла дверь не только на физические замки, но и активировала простейшие защитные символы. Мелком она начертила на косяке три переплетённых треугольника, остриями наружу. Но этот ритуал не принёс успокоения. Напротив, каждая линия будто подчёркивала ничтожность её усилий против того, с чем она столкнулась. Она не стала включать яркий свет. Вместо этого зажгла одну из толстых восковых свечей Агафьи, ту, что пахла полынью и кедром. Пламя дрогнуло, ожило, отбрасывая на стены и потолок гигантские, пляшущие тени от стеллажей. Знакомый кабинет превратился в пещеру древнего оракула, где каждый предмет казался наделённым тайной силой. Перед ней, на зелёном сукне стола

Начало Дверь кофейни звякнула слишком жизнерадостно, слишком громко, будто насмехалась над тем состоянием, в котором Алиса ввалилась внутрь. Воздух, обычно прогретый ароматами корицы, свежей сдобы и молотого кофе, сегодня резал нервы, подчёркивая всю пропасть между этим островком тепла и тем ледяным, звериным адом, что она только что оставила за порогом. Майя стояла за стойкой, разгружая посудомоечную машину. Увидев Алису, она сразу улыбнулась, но улыбка застыла, не достигнув глаз, и растворилась в мгновенной тревоге. Бросив полотенце, Майя быстро обошла стойку. — Боже, Алиса… — её голос сорвался; глаза бегали по лицу подруги, пытаясь ухватить хоть намёк на объяснение. — Что случилось? Ты ранена? Её рука потянулась, чтобы прикоснуться, оценить ущерб. Алиса резко отпрянула, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Жест был настолько отчуждённым, отталкивающим, что Майя вздрогнула и отдёрнула руку, будто обожглась. В глазах мелькнула боль, быстрая, как вспышка. «Она не поймёт. Не д

Начало День выдался угрюмым. Низкое небо, залатанное рваными тучами, периодически сыпало колючую, мокрую снежную крупу. Ветер пробирался под воротник, заставляя ёжиться. Алиса закуталась плотнее, натянула капюшон, перекинула через плечо холщовые сумки. Ей нужно было купить еды, и, что куда важнее, пройтись, чтобы переварить ночные находки. Мысли путались, сплетаясь в тяжёлый клубок: обрывки старинных писем, символы запретных обрядов, пустые, как заброшенные колодцы, глаза незваного гостя. «Он проверяет меня. Прощупывает границы. Ищет слабину», — билась в голове тревожная мысль. Она выбрала короткий путь через дворы‑колодцы: лабиринт из советских пятиэтажек, ржавеющих гаражных кооперативов и заснеженных, безлюдных детских площадок. В будний полдень здесь было мертвенно тихо. Лишь хруст снега под тяжёлыми ботинками да приглушённый рокот города где‑то за домами нарушали безмолвие. Именно поэтому тот звук прозвучал так оглушительно в этой тишине. Низкий, глубокий рык. Он шёл не из одной гл