Магистерия

Поговорим о том, как в разные эпохи люди пытались объяснить мир и человека через систему аллегорических образов. Аллегория возникает тогда, когда изображение начинает вести себя странно: вроде бы перед вами фигура человека, но означает она не конкретное лицо, а, скажем, Познание или Время. В руках у героя могут оказаться предметы, которые выглядят как реквизит, но на самом деле это подсказки. Если их не заметить, картина (или скульптура) останется просто красивой. Если заметить, она начинает работать как текст. Такой способ думать образами появился очень рано, в Античности. Орел указывает на Зевса, шлем и сова — на Афину, виноград — на Диониса. Эти детали начинают заимствовать. Если правитель облачается в львиную шкуру Геракла, он не играет в переодевание, он сообщает зрителю, как его следует воспринимать (весьма героически). Иногда объяснение образа становится почти игрой ума. Античный автор Павсаний заметил, что у статуи богини Победы нет крыльев. Объяснение оказалось очень простым:

Есть вопрос, который люди задают себе чаще, чем готовы признать. Он звучит просто и тревожно одновременно: а со мной точно все в порядке? Мы живем в то время, когда язык психиатрии стал частью повседневной речи. СДВГ, депрессия, биполярное расстройство, нарциссизм — слова, которые раньше звучали в кабинетах специалистов, теперь кочуют по развлекательным видео и разговорам на кухне. Можно поставить диагнозы себе и другим, примерить их как объяснение, иногда как оправдание. И не узнать, что стоит за этим на самом деле. Где проходит граница между особенностью и нарушением? Почему самодиагностика так соблазнительна — и чем она опасна? Как отличить тревожное состояние от тревожащего? И что делать, если вам или близкому человеку становится по-настоящему трудно? Новая обзорная лекция Елены Охотниковой — попытка вернуть ясность в этих вопросах. Поговорим о том, как диагнозы превращаются в ярлыки и ругательства, о том, как массовая культура романтизирует «безумие» и почему за этим стоит не глуб

Если сегодня собрать в одном месте новейшие технологии, стартапы, дизайнеров, учёных и добавить немного национальной гордости, получится что-то вроде гигантского фестиваля будущего. В XIX веке уже придумали этот формат, только назывался он проще и звучнее — Всемирная выставка. Первая такая выставка прошла в 1851 году в Лондоне, и это было не просто красивое событие, а настоящий дебют глобального мира. За этим стояло вполне конкретное сближение Великобритании и Франции, которые в середине XIX века активно сотрудничали, воевали вместе, заключали договоры и с интересом присматривались друг к другу, в том числе в экономике. Выставка стала идеальным способом одновременно познакомиться и немного похвастаться. Главной звездой стал Хрустальный дворец — огромная конструкция из стекла и металла, спроектированная Джозефом Пакстоном. Он выглядел как что-то из будущего и, строго говоря, им и был. Это был не «дворец из хрусталя», а демонстрация новой технологии: массового производства листового стек

История христианства в первые века выглядела как поле напряжения, где сосуществовали разные тексты, версии и попытки объяснить одни и те же события. Наряду с привычными нам Евангелиями от Луки, Матфея, Марка и Иоанна существовали другие — например, знаменитое Евангелие Петра или Протоевангелие Иакова. Их читали, переписывали, передавали друг другу. В них появлялись дополнительные эпизоды, неожиданные акценты, иные ответы на вопросы, которые оставались открытыми. Эти тексты позже назовут апокрифами и вытеснят на периферию, но в свое время они были частью живой традиции. Мы запускаем мини-курс «Новозаветные апокрифы. Между каноном и потаенным знанием» с историком Андреем Виноградовым: в пяти лекциях поговорим о том, как формировалось раннее христианство, в котором не существовало единого центра и окончательной версии. Вы узнаете, как рождаются интерпретации, как одни из них закрепляются, а другие оказываются за пределами канона. Апокрифы позволяют подойти ближе к самому процессу мышления

Николай Ашинов был человеком без особого образования, зато с выдающейся уверенностью в себе. В 1880-е он приехал в Петербург и начал рассказывать красивую историю о «потерянных казаках», которые якобы веками живут где-то на Востоке и теперь просятся обратно под руку русского императора. История звучала сомнительно, но в нее поверили вполне серьезные люди, включая славянофилов, издателей и чиновников. Нашлись деньги, и Ашинов отправился в экспедицию. Деньги вскоре исчезли, казаки тоже... но сам Ашинов никуда не делся. Через некоторое время он появился снова — уже с африканским сюжетом. Он побывал в Эфиопии без всякого официального поручения, вернулся с подарками «от негуса» и даже привез в Россию страуса, который поселился в Гатчине и сильно укрепил доверие к рассказчику. Ашинова поддержал Константин Победоносцев, и Александр III согласился на экспедицию. В конце 1888 года Ашинов собрал около 150 человек и отправился в путь. До Эфиопии, однако, дело не дошло: группа остановилась на побе

Иногда хочется, чтобы кто-то задал пару правильных вопросов, и тебе вдруг стало понятнее, что с тобой происходит. Мы записали как раз такое доброе и честное интервью с психологом и психотерапевтом Евгенией Кольцовой — одним из наших самых популярных авторов. Говорим о том, как найти свой путь, научиться распознавать собственные желания, в чем особенность экзистенциального анализа и почему жить не всегда легко, но очень интересно. В честь выхода интервью дарим приятную скидку 25% на все курсы раздела «Психология» с 28 по 30 марта включительно по промокоду LANGLE26. — Добрый день, Евгения! Начнем с вашего пути. Как вышло, что вы стали заниматься психологией, психотерапией? — У меня класса с 9-го была такая направленность к сфере психологии. Мой дедушка был психологом. Я читала книжки — Франкла, Фрейда, — и, естественно, выбор пал на психфак. Уже потом, когда я начала учиться, у меня появлялись разные идеи: я хотела то быть психотерапевтом, то работать в клинике, то заниматься нейропсихол

В Афинах V века до н.э. комедия была не только развлечением, но и…. способом думать о государстве. Аристофан писал в момент, когда демократия переживала кризис, война становилась повседневностью, а привычный уклад жизни разрушался. Его тексты фиксируют это напряжение с точностью исторического документа и с дерзостью поэта, который позволяет себе говорить о самом болезненном через смех. В новой обзорной лекции филолога Любови Сумм мы разбираем, как в комедиях Аристофана переплетаются утопия, антиутопия и политическая сатира. Утопия у него рождается не в философских трактатах, а в фантазиях обычных людей, уставших от войны и лишений. Это мечта о мире, о еде, о простой жизни, в которой человек принадлежит самому себе. Аристофан писал в эпоху, когда афиняне всерьез считали свое государство уже осуществленной утопией. Победа над персами, богатство, расцвет искусства, уверенность в превосходстве собственного политического устройства создавали ощущение чуть ли не рая на земле. И именно из это

Откровение (Апокалипсис) Иоанна Богослова — текст с особой репутацией. Его читают в моменты кризиса, в эпохи перемен, в личных тупиках. В нем много образов, которые не поддаются однозначному объяснению, и именно поэтому он постоянно провоцирует новые интерпретации. Представляем вам новый курс Магистерии — об Апокалипсисе и Страшном суде в искусстве. Вместе с автором Анной Пожидаевой мы проследим, как этот сложный текст начинает жить в искусстве. Любопытный факт: художники почти не изображают сами катастрофы, которые так часто ассоциируются с Апокалипсисом. Ни голод, ни саранча, ни землетрясения не становятся главной темой раннего искусства. Вместо этого возникает другой визуальный центр — сцены славы, триумфа, божественного присутствия. Апокалипсис оказывается не историей конца мира, но языком, на котором говорят о вечности. Мы начнем с раннего христианства, где еще нет цельных циклов иллюстраций. Все, что у нас есть, — это отдельные фрагменты, разбросанные по мозаикам, саркофагам и фр

Представьте, что завтра утром вы просыпаетесь, и все ограничения исчезли. Не только внешние запреты — законы, обязательства, социальные нормы, — но и внутренние: моральные принципы, привычки, даже базовые человеческие потребности. И вы абсолютно свободны. Можете стать кем угодно, делать что угодно, ценить что угодно или не ценить вообще ничего. Как это звучит? Как освобождение или как кошмар? Большинство из нас, столкнувшись с такой перспективой, почувствуют не облегчение, а как минимум головокружение или даже ужас. Почему? Потому что мы интуитивно понимаем: свобода без границ — это не полет, а падение в пустоту. Когда все возможно, ничто не имеет веса. Когда можешь выбрать все, невозможно выбрать что-то одно. Почему свобода, к которой мы так стремимся, в своем абсолютном выражении становится экзистенциально невыносимой? И что это говорит о природе человеческого существования? Достоевский на примере Алексея Кириллова из «Бесов» показывает: когда человеческое «я» пытается стать абсолютн