Саратовский медицинский центр ФМБА России

«Я принесла УЗИ — зачем ещё маммография?» — этот вопрос пациентки часто задают заведующему онкологическим отделением Павлу Мишинькину. И он абсолютно логичен: кажется, что одного современного исследования должно быть достаточно. Павел Николаевич отвечает всегда одинаково. В диагностике рака молочной железы работает принцип мультимодальности — комплексного подхода, когда методы, основанные на разных физических принципах, дополняют друг друга. УЗИ и маммография — не конкуренты, а союзники. Всё дело в плотности Маммография — это рентген, который хорошо видит микрокальцинаты и структурные изменения. Но у некоторых женщин ткань молочной железы очень плотная (типы C и D по классификации ACR) . На таком фоне даже крупное образование может быть плохо видно или вовсе «спрятаться». В этих случаях УЗИ становится обязательным дополнением: оно оценивает внутреннюю структуру и помогает отличить, например, кисту от фиброаденомы. Разная физика — разный результат УЗИ основано на звуковых волнах, маммог

В отделении анестезиологии и реанимации Саратовского медицинского центра ФМБА России работают люди, которые привыкли, что сюрпризов не бывает. Они просчитывают всё — от объёма жидкости до вероятности редкой генетической реакции. Но даже в самой подготовленной службе иногда случаются ситуации, когда от одного решения зависят жизнь пациента и слаженность всей команды. Мы поговорили с заведующим отделением Игорем Николаевичем Кашировым о трёх реальных случаях из практики. Каждый из них — не просто клиническая история, а пример того, как анестезиолог становится главным защитником пациента на операционном столе. Случай №1. Пациент, который поел, но его нужно было спасать В операционную экстренно поступил пожилой пациент с сосудистой патологией. После сложной операции на аорте он нарушил режим, снял бандаж, и при резком движении у него произошло прорезывание швов — началось внутреннее кровотечение. К моменту, когда команда собралась, выяснилось: он поел. И плотно. Три литра пищи и жидкости в

Скажите, бывало: выпили кофе — и сразу изжога. Съели что-то острое — тяжесть. Наклонились, легли — в горле будто комок, и воздух перехватывает. Вы думаете: «Сердце?» Идёте к кардиологу. ЭКГ, УЗИ, суточный монитор — всё в порядке. А симптомы остаются. И с каждым месяцем они всё настойчивее. И вот тогда, когда уже не знаешь, к какому врачу пойти, терапевт направляет на гастроскопию и говорит: «У вас грыжа пищеводного отверстия диафрагмы». Грыжа пищеводного отверстия диафрагмы — состояние, при котором часть желудка смещается через диафрагму в грудную полость. Диафрагма — это мышца, которая разделяет грудную и брюшную полости, а через её пищеводное отверстие в норме проходит пищевод. Когда это отверстие расширяется, желудок «выскальзывает» вверх, нарушая работу нижнего пищеводного сфинктера. Из-за этого желудочный сок с соляной кислотой забрасывается обратно в пищевод, вызывая изжогу, боль за грудиной, отрыжку, ощущение кома в горле. Вот почему эту болезнь так часто путают с сердечной пато

Всё началось с обычного вечера в соцсетях. Пролистывая ленту, я наткнулась на материал про так называемую «золотую кровь» — редчайший фенотип Rh‑null, носителей которого во всём мире не больше полусотни. Текст был яркий, кликбейтный, с заголовками про «уникальных людей» и «кровь, за которую не жалко миллиардов». Но чем дальше я читала, тем сильнее настораживалась. Факты мешались с домыслами, термины перевирались, а логика местами отсутствовала. В комментариях уже разгорался спор: одни утверждали, что всё это — выдумки журналистов, другие удивлялись, как такое вообще возможно. Я решила разобраться сама и собрать материал, за который не будет стыдно. Без дешёвых сенсаций и непроверенных данных. Для начала: Rh‑null — это не группа крови. Группа (А, В, О или АВ) у таких людей остаётся обычной. А вот резус-фактор — это совсем другая история. Мы привыкли, что резус — это просто «плюс» или «минус». Но на самом деле это целая система антигенов. Всего их 61. Главный из них — антиген D. Именно е

Она пришла на приём через три дня после перелёта. Долгое сидение в аэропорту, потом в самолёте, потом на семинарах и конференции. Домой вернулась — и поняла, что что-то не так. Больно сидеть, больно ходить, а когда зашла в туалет — кровь. Диагноз: тромбоз геморроидального узла. Острая боль, узел увеличился и воспалился. Золотой стандарт в такой ситуации — иссечение тромба. Процедура быстрая, её делают под местной анестезией. Уже через несколько минут боль уходит, узел уменьшается, человек вздыхает с облегчением. Но операция — это не финал. Это только начало разговора. — Аида Расуловна, ну что мне делать? Я работаю в офисе, я всё время сижу. Доктор спрашивает про питание. Девушка смущается. Она знает, что надо есть клетчатку. Знает, что надо пить воду. Но в рабочей суете — перелёты, дедлайны, кофе на бегу — все эти «надо» превращаются в абстракцию. — Я пью воду. Ну… иногда. Чай, кофе — это считается? Колопроктолог не читает лекцию. Доктор просто перечисляет то, что реально работает. Еда

В операционной тихо. Только мерное гудение аппаратуры и редкие команды хирурга. На столе — молодая женщина. Ей нет тридцати. У неё могла быть работа, планы, отпуск этим летом, ссоры по пустякам и радость от новой стрижки. Вместо этого — кровотечение, которое не остановить. Диагноз: рак шейки матки. Четвёртая стадия. Опухоль распадается. Каждую минуту организм теряет кровь. Обычные гинекологические способы остановить это не могут — сосуды уходят вглубь, хирург открытым путём к ним не подобраться. Удалить матку нельзя — опухоль проросла в соседние органы. В таких случаях дебют онкологии становится финалом. Некоторые женщины просто не доезжают до специализированного стационара. Обычная процедура, которая стала последним шансом Эмболизация маточных артерий — методика, которую чаще всего применяют при миоме. Через прокол на руке или бедре в артерию вводят тончайший катетер, под контролем рентгена доходят до нужного сосуда и закрывают его специальными микросферами — крошечными шариками, кото

Обычно мы думаем, что опасная родинка обязательно должна быть чёрной. Но врачи онкологического отделения СМЦ всё чаще видят другую картину. За последний год в отделении, которое возглавляет Павел Николаевич Мишинькин, беспигментные меланомы составили почти 5% от всех выявленных и пролеченных случаев. Опухоль не была чёрной. Она была розовой, бежевой, почти незаметной — и внешне не вызывала тревоги. А время шло. Такие меланомы сложнее распознать. Но лечатся они так же хорошо, как и обычные. При выявлении на первой-второй стадии клинический успех достигает более 90%. Без тяжёлой химиотерапии, без изнуряющего лечения — только удаление и косметический шов. Но есть ещё одна зона, о которой забывают чаще всего — глаза Меланома может возникнуть на радужке, сосудистой оболочке, сетчатке. Фактор риска всё тот же — ультрафиолет. Его повреждающее действие накапливается в клетках кожи и глаз год за годом, незаметно повышая риск развития меланомы. Многие уверены: если я отдыхаю в тени под деревом,

Когда слышишь, что с рождением ребёнка карьера рушится, хочется спросить: а вы пробовали не считать семью гирей? Молодые врачи Павел и Аида Алимовы попробовали. У них десятимесячный сын, работа, ночные дежурства, операции — и ни грамма сожаления. Скорее наоборот. Мы пообщались с ними, когда они проводили отпуск на Кавказе. Разговор получился честным, смешным и немного дерзким. Как они сами. Павел — молодой рентгенэндоваскулярный хирург. Мы спросили, кто повлиял на выбор профессии. Неужели дед — известный в городе врач-акушер-гинеколог? Как бы не так. «Я точно не хотел быть врачом с детства, — признаётся Павел. — Я готовился к поступлению в МГИМО, хотел быть дипломатом. У меня были документы для поступления без ЕГЭ. Но за несколько месяцев до окончательного решения я заболел тяжёлой пневмонией, остался дома и по телевизору посмотрел фильм про Евгения Ивановича Чазова — министра здравоохранения, который лечил руководителей Советского Союза. И я понял: врач может влиять на историю ничуть

В середине апреля в Саратове собрались сосудистые хирурги со всей России – из Москвы, Санкт-Петербурга, Самары, Калининграда. Говорили о том, что болит у миллионов: плохие сосуды в ногах, риск ампутации, незаживающие раны. И среди докладчиков была наша команда из Балаково. Не в качестве слушателей. Не для галочки. А с докладом, который вызвал десятки вопросов, аплодисменты и предложения сотрудничать. Почему это важно? Критическая ишемия нижних конечностей – это когда кровоток в ноге падает настолько, что ткани начинают отмирать. Боль не утихает даже ночью. Появляются язвы, которые не заживают. По данным главного хирурга Минздрава, в России каждый год растёт количество ампутаций: с 49,5 до 57,5 тысячи. 57 тысяч человек в год теряют ногу. Без своевременного лечения – до 67% пациентов с обширным поражением тканей лишаются конечности в течение четырёх лет. И при этом атеросклероз молодеет. Сосуды забиваются не у пенсионеров, а у мужчин 40–50 лет. Поражения – многоуровневые, сложные. Что по