Полезная Группа

Управляющий заставил уборщицу мыть сапоги невесте — не зная, что она уже выкупила его ресторан В тот день с неба лило так, будто город решил смыть все грехи за последний год. Марина поправила на голове колючую шапку, от которой чесался лоб, и толкнула тяжелую дубовую дверь ресторана «Империя». В нос ударил густой запах жареного мяса, дорогого табака и роскошной жизни. — Ты куда, тетка? — Охранник, похожий на шкаф в дешевом пиджаке, даже не встал со стула. — Служебный вход со двора, возле помойки. Марина молча кивнула. Она знала, где служебный вход. Она знала в этом здании каждый угол, потому что именно её отец, ныне ушедший из жизни Виктор Павлович, строил этот ресторан двадцать лет назад. Сейчас Марина играла роль. Роль безмолвной тени с ведром. На ней была куртка, купленная в секонд-хенде, и ботинки, которые «просили каши». В подсобке пахло сыростью и хлоркой. — Новенькая? — Администратор Люся, женщина с уставшим лицом и тяжестью в ногах, сунула ей в руки швабру. — Зовут как? — Мария, — соврала Марина, пряча ухоженные руки без маникюра в резиновые перчатки. — Значит так, Маша. В зал не лезь, когда гости едят. Увидишь Валерия Сергеевича — глаза в пол и исчезай. Невеста его, Жанна, дама нервная, лучше ей на глаза вообще не попадаться. Платят в конце смены, если посуду не перебьешь. Поняла? — Поняла. Марина вышла в коридор. Ей нужно было продержаться всего три часа. Ровно столько времени требовалось юристам, чтобы закрыть сделку в реестре, а айтишникам — перехватить управление серверами. Валерий Сергеевич приехал к обеду. Он вошел в зал так, словно только что выиграл этот мир в карты. Костюм сидел безупречно, часы на запястье стоили как хорошая квартира в спальном районе. Три года назад он был просто помощником отца. «Перспективный малый», — говорил папа. — «Хваткий». Хваткий малый быстро прибрал к рукам управление, когда отца подкосила неизлечимая болезнь. Марина тогда жила за границей, лечила маму, и доверенность подписала, не глядя. А когда вернулась — ресторан был в долгах, а Валерий ездил на новом немецком внедорожнике. Следом за управляющим цокала каблуками Жанна. Яркая, хищная, в белом пальто, которое в такую погоду казалось вызовом здравому смыслу. — Валерчик, ну посмотри! — капризно протянула она, останавливаясь посреди холла. — Я опять забрызгала сапоги! Твои парковщики — идиоты, там лужа! Валерий поморщился, заметив Марину, которая протирала плинтус. — Эй, ты! — щелкнул он пальцами. — Иди сюда. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

«Ты транжира, плати за себя сама!» — заявил муж и стал ужинать у мамы. Через месяц он просил в долг на проезд, а я молча сменила замки — Ты слишком много ешь, Лена. В смысле, тратишь на еду. Я посчитал. Павел бросил на кухонный стол блокнот. Листы были исписаны мелким, убористым почерком его матери — Антонины Сергеевны. Елена узнала этот почерк сразу: острые, колючие буквы, похожие на рыболовные крючки. Елена отложила губку для посуды. Вода продолжала шуметь, но женщина ее не слышала. — В каком смысле «много»? — переспросила она, вытирая руки полотенцем. — Мы покупаем продукты на двоих. Ты любишь мясо, я беру мясо. Ты любишь копченую колбасу, я беру колбасу. — Вот! — Павел ткнул пальцем в страницу. — Колбаса. Сыр с плесенью. Йогурты эти твои питьевые. Мама говорит, что в нормальных семьях бюджет расходуется рационально. А ты транжира. Он выпрямился, расправил плечи, явно копируя интонацию матери. — Короче, Лена. Мы переходим на раздельный бюджет. Европейская модель. Елена присела на табурет. Этот разговор назревал давно. Свекровь, живущая в соседнем доме, последние полгода вела активную подрывную деятельность. То чек в мусорном ведре найдет и ахнет, то увидит новые туфли Елены и схватится за сердце. — И как ты это видишь? — спросила Елена спокойно. — Элементарно. Коммуналку — пополам. Бытовую химию — каждый себе. Продукты… — он запнулся, но быстро набрал воздуха в грудь. — Продукты каждый покупает сам. Я договорился с мамой. Я буду ужинать у нее. Ей не сложно, она все равно готовит. А ты питайся как хочешь. Хоть устрицами, но на свои. — То есть, ты будешь есть у мамы, чтобы не тратиться на общий стол? — Я буду есть у мамы, чтобы экономить семейный бюджет! — поправил он. — А сэкономленное будем откладывать. На машину мне… нам. — Хорошо, — кивнула Елена. Павел моргнул. Он ждал криков, слез, упреков. Он подготовил целую речь про феминизм и равноправие. — Ты согласна? ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Отложи молоко, дочка, не наскребла», — вздохнула старушка у кассы. Кассирша молча провела товар по своему сканеру. А на следующее утро ей позвонили из банка: «На ваш счет поступил перевод Октябрьский вечер опустился над городом, словно мокрое, тяжелое одеяло. За стеклами размытого витриной мира хлестал ледяной дождь, превращаясь в колючую крупу, и этот полумрак, нарушаемый лишь неярким светом фонарей у вокзала, казался бесконечным. Внутри же «Сумеречного маркета», что работал без перерыва, стояла удушливая, густая духота, сотканная из пара дешевых кофейных аппаратов, запаха промокшей шерсти и влажного асфальта, что несли на себе спешащие пассажиры. Алина поправила бейдж на груди, ощутив, как пластмассовая пластинка холодом прилипла к пальцам. Её смена тянулась с той медлительностью, которая свойственна только часам, проведенным в ожидании. Каждая минута была похожа на предыдущую: однообразный гул сканера, мягкий шелест пакетов, отрывистые фразы. Ей было двадцать четыре года, но в глубине карих глаз, обычно таких живых, поселилась тихая, хроническая усталость. Дома, в крошечной съемной квартирке с вечно скрипящим паркетом, её ждал мир, умещавшийся в тёплом дыхании спящего сына и в стопке счетов, что росли, как грибы после дождя, всегда быстрее, чем её скромная зарплата. От прошлого остался лишь горький осадок, похожий на пыль на забытой полке — мужчина, чье имя теперь редко звучало вслух, исчез, оставив после себя не память, а лишь тревожную тень и долги, что звенели в тишине подобно разбитому стеклу. — Следующий, пожалуйста, — её голос прозвучал ровно, выученно-вежливо, но в нём не было ни капли тепла. К кассе подошла пожилая женщина. Она была мала ростом, и её фигура, укутанная в выцветшее пальто цвета увядшей листвы, казалась особенно хрупкой. Пальто, без сомнения, помнило другую эпоху, другую жизнь. Дрожащими, почти прозрачными руками она выложила на движущуюся ленту половинку ржаного хлеба, аккуратный пакет самого недорогого молока и одну морковку, одинокую и тщательно вымытую. Когда Алина назвала сумму, в глазах старушки мелькнула растерянность. Она принялась перебирать содержимое старого, потертого кошелька, и монетки, падая на кассовый стол, звенели тихим, жалобным перезвоном. — Ох, милая девочка… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Не хватает. Совсем немного, но не хватает. Видно, в аптеке больше отдала, чем рассчитывала. Убери молочко, родная. Обойдусь. Из глубине очереди донёсся недовольный, низкий бас: — Давайте уж, торопитесь! Весь мир из-за мелочи ждать будет? Алина подняла глаза и увидела руки старушки — тонкие, с проступающими голубыми жилками, с кожей, напоминающей пергамент. И в этот миг перед ней возник не призрак, а живое воспоминание: её собственная бабушка, такая же бережливая, такая же стойкая, покупающая продукты ровно на столько, на сколько хватало крошечной пенсии. В груди что-то ёкнуло, остро и болезненно, разрезая ледяную корку усталости. — Нет, не убирайте, — прозвучало её собственное, но какое-то новое, твердое решение. Она быстро достала из кармана свою карту, краем глаза заметив потускневший пластик, и приложила её к терминалу. — Я дополню. И вот, возьмите ещё это, пожалуйста. Её движения были стремительными, почти машинальными. С полки у кассы она сняла плитку шоколада в золотистой обёртке и коробку ароматного чая с веточкой жасмина на этикетке. Сканер пискнул дважды, и она уложила покупки в пакет вместе с молоком и хлебом. — Это вам. В подарок. От нашего магазина. Женщина застыла, глядя на Алину широко раскрытыми глазами. В её взгляде было столько чистого, детского изумления, будто перед ней не кассир в синей униформе, а волшебница, сотворившая чудо. — Как же так, деточка? Я… я ведь не смогу отдать. — И не нужно. Пейте чай, кушайте на здоровье. Старушка бережно приняла пакет, словно в нём было что-то хрупкое и невероятно ценное. Она помедлила, её взгляд смягчился, наполнившись бездонной, тихой благодарностью. — Доброе сердце — редкая драгоценность в наше время, Алиночка. Позволь мне записать твой адресок. Хоть открыточку красивую к празднику отправлю, чтобы ты знала — старушка твоя не забыла. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

1950 г. Застукала жениха с лучшей подругой в колхозном саду и тогда я вышла замуж за ее жениха назло — но наш брак по ненависти обернулся такой страстью и местью, о которой они будут шептаться у колодца еще двадцать лет Поселок Калиновский встречал лето 1950 года пышным цветением сирени и яблонь. Воздух был густым и сладким, наполненным обещанием теплых дней. В самом сердце этого тихого мирного мира, словно две переплетенные ветви одного дерева, жили две девушки, чьи судьбы были связаны невидимыми нитями с самого раннего детства. Людмила и Вера познакомились, когда им едва исполнилось пять лет, на солнечной полянке у старой мельницы. С той поры они не знали жизни друг без друга. Вместе бегали босиком по росе, вместе прятались от грозы в сарае, делили одну парту в школе, провожали отцов на фронт в сорок первом, держась за руки так крепко, что пальцы белели. Вмеже они хоронили мать Веры в суровую зиму сорок третьего, и вместе, со слезами безмерного облегчения, встречали уцелевших отцов, вернувшихся домой живыми, хотя и поседевшими, с глубокими морщинами вокруг глаз. А теперь, когда жизнь, казалось, наконец входила в мирное русло, их ждало новое, радостное событие. Обе подруги собирались замуж, и по задумке, свадьбы должны были состояться в один день — начало сентября, когда золото листьев смешается с еще зеленой травой. Людмила выходила за Александра, а Вера — за Виктора. Юноши были неразлучными друзьями, как и сами девушки, и эта четверка казалась всем идеальным союзом, предреченным самой судьбой. — Людочка, представь только, как это будет прекрасно! — восклицала Вера, кружась в просторной горнице родительского дома Людмилы, после того как из сельсовета принесли радостную весть о принятых заявлениях. Глаза ее сияли, как две яркие звезды. — Один день, один праздник на всех! Ах, если бы и детки наши потом родились в один срок! Это было бы таким чудом! — Чудеса, Верочка, случаются, но загадывать так далеко я побаиваюсь, — тихо, с задумчивой улыбкой ответила Людмила, поправляя на столе вышитую салфетку. — Сердце мое трепещет, словно птичка в клетке. Я так волнуюсь, будто стою на краю огромного, незнакомого моря. — И я тоже, — внезапно присмирев, опустилась рядом на лавку подруга. — Но папа говорит, что это естественно. Как трепет первых листьев перед бурей, который лишь подчеркивает их красоту. До сентября еще целых два месяца, мы успеем привыкнуть к мысли, и волнение превратится в сладкое нетерпение. Лето медленно катилось к своему завершению, оставляя за собой шлейф из спелых ароматов и длинных теплых вечеров. Людмила с матерью погрузились в приятные хлопоты: выбирали узоры для вышивки на рушниках, перебирали приданое, обсуждали меню для праздничного стола. Вера же стала появляться все реже, ссылаясь на помощь будущей свекрови и собственные приготовления. В ее визитах чувствовалась какая-то торопливая озабоченность, но Людмила списывала это на предсвадебную суету. Александр, жених Людмилы, стал приходить тоже все реже. Сначала его отсутствие длилось день, потом два, затем он стал появляться лишь на краткие мгновения, раз или два в неделю. Он казался усталым, рассеянным, его взгляд часто ускользал куда-то вдаль, за горизонт. — Работа, Людонька, — оправдывался он, когда девушка, стараясь скрыть дрожь в голосе, говорила, что скучает. — Нормы сейчас неслыханные, пашем без передышки, чтобы потом, на свадьбу, вырваться на несколько дней. Зато потом я весь буду твой, только твой, — он обнимал ее, но в его объятиях Людмила с тревогой улавливала какую-то новую, чужую скованность. Его ладони были теплыми, но прикосновения — будто заученными, а глаза, некогда такие ясные и открытые, теперь словно прятали тень. Она кивала, делая вид, что верит, но в глубине души, в самом ее нутре, зрела тихая, но настойчивая тревога. Что-то неуловимо изменилось в самом воздухе между ними. Как-то раз, возвращаясь с почты, где получила долгожданное письмо от тетушки из губернского города, Людмила увидела их обоих — Веру и Александра — у старого колодца с резным журавлем. Они о чем-то оживленно беседовали, но разговор их оборвался, едва только они заметили ее приближение. Вера улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло смущение. — Люда! А я как раз тебя искала! Поможешь пришить кружевную тесьму на подвенечное платье? Отец привез из города — такой тонкой работы, боюсь одна не справлюсь, пальцы будто не слушаются от волнения. — Конечно, приходи через час, — отозвалась Людмила, а затем подошла к Александру и взяла его большие, сильные руки в свои. — Сашенька, заходи тоже, мама пирог с капустой испекла, тот самый, что ты так любишь. Пахнет просто божественно. — Людочка, не смогу сегодня, — он потупил взгляд, разглядывая трещинки на ладонях. — Дома дел невпроворот. Отец свинью заколол, завтра с матерью в город на рынок собирается. Сам понимаешь, помочь надо. — Хорошо, — кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тогда завтра вечером, у старой ивы, на берегу? Ты придешь? — Приду, — пообещал он и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Раньше он искал бы ее губы, теперь же этот поцелуй был быстрым и сухим, словно долг, который нужно отдать. До назначенного дня оставалось три недели. Вечер был тихим и бархатным, небо на западе пылало алым и золотым. Возвращаясь от бабушки, жившей на окраине поселка, Людмила решила сократить путь через колхозный яблоневый сад. Сумерки уже сгущались, превращая деревья в загадочные темные силуэты, а воздух был напоен пряным, медовым ароматом падалицы. Она шла, улыбаясь, представляя, как здесь, на этой самой опушке, будут накрыты длинные столы для праздника… И вдруг ее слуха достигли голоса. Родные, знакомые до боли голоса, звучащие здесь, в уединении, странно и неуместно. — Я больше не могу! Каждый день — обман, каждое слово — притворство! — это рыдала Вера, и в ее голосе слышались отчаяние и страх. — Что же будет дальше? Как мы будем жить? — Тише, Веруша, тише, — уговаривал ее Александр, и в его словах тоже сквозила мука. — Я сам не знаю, как найти слова, как посмотреть в глаза Людмиле. Но я не могу жениться на ней, понимаешь? Сердце мое принадлежит тебе. Оно выбрало тебя. Людмила замерла, будто вросла в землю, прижавшись к шершавой коре старой яблони. Сердце застучало с такой силой, что в ушах зазвенело, а дыхание перехватило. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

«Сносите халупу!» — кричал бизнесмен, не зная, что к дому уже подходит офицер спецназа Артем не любил ноябрь. В ноябре грязь под ногами становится вязкой, как гудрон, а небо опускается так низко, что, касается макушек деревьев. Автобус высадил его на повороте, обдал облаком выхлопа и укатил по дороге в туман. До деревни оставалось километра полтора пешком. Рюкзак привычно давил на плечи — там лежали гостинцы: пуховый платок, коробка конфет, которые так любила бабушка Нина, и банка хорошего кофе. Артем не звонил ей. Хотел увидеть глаза, когда он войдет в калитку. Три года по контракту, тяжелые повреждения, полгода по медицинским учреждениям — он устал. Ему хотелось тишины, треска дров в печке и бабушкиных угощений из духовки. Но тишины не было. Еще на подходе к улице Заречной он услышал тяжелый гул. Так работает дизель на холостых оборотах — натяжно, ровно, мощно. Артем ускорил шаг, перепрыгивая через лужи. Знакомый забор, который он красил в зеленый цвет четыре года назад, теперь лежал на земле одной секцией. У распахнутых ворот стоял массивный черный внедорожник. Рядом переминались с ноги на ногу двое крепких парней в кожаных куртках, лениво поплевывая семечки прямо в осеннюю грязь. А чуть дальше, у самого крыльца, стоял мужчина в пальто цвета верблюжьей шерсти. Он нависал над маленькой, сгорбленной фигуркой в старой болоньевой куртке. — Ты, старая, совсем из ума выжила? — голос мужчины звенел, как натянутая струна. — Я тебе неделю срок давал! Неделю! У меня техника простаивает, у меня инвесторы нервничают! — Милок, да куда же я поеду… — голос бабушки Нины дрожал, срываясь на плач. — Зима ведь… Тут дед мой, тут хозяйство… — В пансионат поедешь! — рявкнул мужчина и пнул носком лакированного ботинка старое жестяное ведро, стоявшее на ступеньках. Ведро с грохотом покатилось по двору. — Сносите халупу! — крикнул он тем двоим, что лузгали семечки. — Раз она по-хорошему не понимает! Один из подручных усмехнулся и сделал шаг вперед. Артем не стал кричать. Он не стал бежать. Он просто вошел во двор. Тихо, как его учили. Рюкзак мягко переместился с плеча в траву. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Употребление сыра — лучшая профилактика кариеса Регулярное употребление твердых сортов сыра способствует укреплению костей у детей и молодых людей, а также профилактике остеопороза у пожилых, благодаря содержащимся в сыре кальцию, белку, магнию, цинку и витаминам A, D и K. 🧀 Также употребление сыра положительно влияет на состояние зубов. Сыр повышает уровень рН в зубном налете, способствуя защите от кариеса.

Брынза представляет собой отличный источник кальция ▫️В период менопаузы у женщин уровень кальция снижается, что увеличивает риск развития остеопороза. ▫️Содержащийся в брынзе кальций составляет 63% суточной нормы, что способствует укреплению костей и защите от переломов. ▫️Важно! При гипертонии и заболеваниях почек следует воздерживаться от употребления брынзы.

Причины есть гранат ✅ ▫️Повышает гемоглoбин. Cамoе известное свойство граната - борьба с анемией. При мaлокровии употрeбляйте разведенный гранатовый сок пo 0,5 стакaна 3 раза в день за 30 минут до еды в тeчение 2 месяцев. ▫️Cнижaeт давлениe. Зернышки граната очень мягко снижают артeриальнoe давлeние у гипертоников. ▫️Повышает aктивноcть гормонов. В косточкax граната содeржатcя масла, которые восстанавливaют гоpмoнальный баланс в организме.

«Внуки подождут, а мой юбилей — нет!» — заявила свекровь. Я молча подвинула ей расчет алиментов сына Тест на беременность лежал в кармане домашнего халата и, казалось, мешал при каждом шаге. Я нащупала ребристый пластик пальцами, сделала глубокий вдох и зашла на кухню. Паша сидел за ноутбуком, ссутулившись, будто провинившийся подросток. На экране светился сайт туроператора: пальмы, белый песок и ценник, от которого у меня аж ноги подкосились. Триста двадцать тысяч рублей. — Паш, это что такое? — спросила я, ставя чайник на плиту. Руки мелко дрожали, и крышка противно звякнула. Муж дернулся и быстро захлопнул ноутбук. — А, это… Мама просто попросила посмотреть, что сейчас почем. У нее же юбилей через месяц, пятьдесят пять лет. Дата серьезная. — Серьезная, — согласилась я, доставая чашки. — И кто гуляет на все деньги? Паша почесал затылок — он всегда так делал, когда юлил и не хотел говорить правду. — Ну… она на нас рассчитывает. Говорит, всю жизнь мечтала на океан посмотреть. Алиса, она же мать. Она меня на ноги ставила, ночей недосыпала… — Паш, тормози. — Я повернулась к нему. — Мы на машину откладываем. У нас ипотека полбюджета сжирает. Какие триста тысяч? — Я кредит оформлю, — быстро выпалил он, пряча взгляд. — Небольшой. За год раскидаем. Зато мама порадуется. Ты же знаешь, у нее здоровье пошаливает, ей расстраиваться вредно. В прихожей зазвонил домофон. Я сразу поняла, кто это. У Элеоноры Борисовны был талант приходить именно тогда, когда речь заходила о ее кошельке. Через минуту она уже заплывала в кухню. Свекровь выглядела замечательно для своих лет: прическа идеальная, ногти в порядке, взгляд свысока. Никакой больной женщины, про которую любил твердить Паша, я перед собой не видела. — Фу, чем это у вас воняет? — вместо приветствия поморщилась она. — Опять дешевое мыло купили? Алиса, я же говорила: если экономишь на хозяйстве, значит, не любишь свой дом. — Здравствуйте, Элеонора Борисовна. Это просто лимон, — сухо ответила я. Она даже не дослушала и сразу насела на сына. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

«Я продал твой дом, пошла вон» — муж выставил жену на мороз, но вскоре побледнел, увидев, кто утверждает его смету Замок не поддавался. Вера подышала на замерзшую скважину, чувствуя, как февральский ветер кусает щеки. Странно. Она уезжала всего на две недели — ухаживать за матерью после того, как та серьезно занедужила, и замок работал исправно. Может, Андрей сменил личинку? Но зачем? Она нажала на звонок. За дверью послышались тяжелые шаги, но открывать никто не спешил. Вера переступила с ноги на ногу. Сумка с банками домашнего лечо и вязаными носками, которые передала мама, оттягивала плечо. Наконец щелкнул засов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы выпустить полоску света и запах… чужих духов. Сладкий, приторный запах, перебивающий родной аромат деревянного дома. На пороге стоял Андрей. В одних спортивных штанах, совсем без рубашки. Он жевал яблоко. — О, вернулась, — равнодушно бросил он, не делая попытки пропустить её внутрь. — Андрюш, ты чего заперся? И почему замок другой? — Вера попыталась улыбнуться, хотя внутри неприятно кольнуло. — Пусти, я замерзла. — А тебе некуда заходить, Вер, — он смачно хрустнул яблоком. — Здесь теперь другие люди живут. — Какие люди? Ты шутишь? — она попыталась протиснуться мимо него, но Андрей уперся рукой в косяк, преграждая путь. В глубине коридора мелькнула женская фигура в легком халате. Вера узнала эту вещь — Андрей дарил её ей на прошлый Новый год. Только на Вере он сидел свободно, а эту кралю обтягивал так, что швы едва держались. — Котик, кто там? — капризно протянула девица. — Дует же! — Андрюша, кто это? — у Веры в горле застрял ком. — Почему она в моей одежде? Андрей вздохнул, как вздыхают взрослые, объясняя ребенку прописные истины. Он шагнул на крыльцо и прикрыл за собой дверь, отсекая тепло. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ