Добрые походы - Жизнь в лесу, охота и рыбалка

В тот год весна в их края пришла рано, словно спешила сообщить людям важную весть. Снег сошёл за неделю, и земля, ещё вчера серая и промёрзшая, вдруг задышала влажным тёмным блеском, запахом глины и перегноя. Ночью по‑прежнему трещал лёд на реке, но днём уже пели скворцы, и окна в деревне распахивали настежь, впуская ветер с запахом талой воды. Аксинье было семнадцать. Она просыпалась до рассвета, как и положено: натопить печь, накормить кур, помочь матери. Этот порядок был нерушим, его не отменяли ни весеннее небо, ни её редкие девичьи грёзы. Но в последнее время просыпалась она с лёгким томлением, будто в груди жила маленькая птица, тихо бившаяся о рёбра, жаждущая вырваться на волю. Ещё зимой, в лютые морозы, в их дом зачастили шёпоты. Не гости — шёпоты. — У Марьи малый опять хворает, — говорила мать, крестясь. — В хворости не жилец. Снесли к отцу Силуану. — И что? — спрашивал отец, не поднимая глаз от похлёбки. — На третий день на ноги поднялся, — вздыхала мать. — Сам, без помощи. К

**Таёжный плен** Тайга непредсказуема, как и сама жизнь. То она бьёт в лицо ледяным ветром, царапает колючими лапами, душит снегами, то вдруг разольётся теплом, заиграет солнцем в кронах вековых сосен — и на душе становится светло. Но это лишь миг удачи, короткое счастье. А потом снова зимнее безмолвие, в котором так легко пропасть. Ивану было чуть за тридцать, а жизнь уже успела и погреть, и больно ударить. В пять лет он стал круглым сиротой. Маленький детский ум ещё не понимал потери, но сердце сжималось, выжимая слёзы. Всё кончилось. Теперь он был один на один с огромным, чужим и опасным миром. Снежный наст хрустел и ломался под ногами, тяжёлые меховые боты проваливались. Безветренный морозный день, ослепительное солнце, отражающееся миллиардами искорок от снега, — всё это будило память. Детдом, армейская казарма, затем своя, выхлопотанная у государства, «однушка» на окраине… Одиночество тяготило, и Ваня легко согласился, когда старые знакомые предложили «зажить по-полной»: вечные

Конец мая выдался невыносимо жарким. Асфальт на улицах плавился, а в дворах буйно кипела сирень. Евгений купил билет и присел на скамейку в ожидании электрички, наблюдая, как жара, словно кукольник со скверным вкусом, нарядила всех женщин города в нелепые наряды, лишь подчеркивающие лишний зимний «жирок». Вся эта разномастная толпа с баулами и рюкзаками устремилась за город. Когда подошла электричка, Евгений втиснулся в переполненный вагон. Стоя у окна, он перебирал в мыслях последние приготовления к долгожданному путешествию. Город с его вонючими заводами и тесными «гробами» многоэтажек давно душил его. Дождавшись пенсии, он наконец мог осуществить свою мечту — уйти в тайгу, подальше от этой суеты. Его ждала зимовка на верховьях Абакана, но ждать до зимы не было сил. Решено было выйти в путь уже сейчас, в конце мая, и идти пешком до октября. Его вырвали из раздумий: «Мужчина, не угостите сигареткой?». Перед ним стояла тощая девчонка в рваных по моде джинсах, с выцветшей майкой. «Не к

**Тайга, дед и пропавший вертолёт** Осенний забайкальский лес молчал, раскинувшись от края до края. На опушке, у костра, сидел худощавый, обросший щетиной старик, дед Мехлей. Он подкидывал в огонь сухие ветки и «бленовые» дровишки. Пламя на мгновение угасало, а потом с новым жаром охватывало поленья, взвивалось вверх. Так было всегда. Иван, его внук, сидел на пне, глубоко вдохнул прозрачный воздух и принялся нанизывать на прутики сардельки. — Хорошо тут у тебя, дед. Спокойно. Сам бы к тебе жить пришёл. Дед ухмыльнулся, вытащил из костра тлеющую щепку, прикурил самокрутку и затянулся. — Дела никогда не кончатся, Вань. Жизнь из них и состоит. Думаешь, тут спокойно? Молчуном жить труднее, чем в городе. Рад, что хоть изредка навещаешь старика. Как родители-то? Иван махнул рукой: — Не поверишь — разводиться собрались. На старости лет. За поворотом лиственниц пронеслись два рябчика, обломив сухую ветку. Дед посмотрел им вслед. — Скоро холодать начнёт. Ничего, они прокормятся. Не лебеди, на

Помню, как мы с отцом впервые вошли в избу. Сруб был свежий, пах смолой и сырой лиственницей. Ни стола, ни лавок — только нары из грубо отёсанных плах да буржуйка в углу. Отец бросил в неё охапку дров, прислушался к первому потрескиванию пламени и сказал: — Пока не прогреется — не ложимся. Простудишься — с промыслом покончено. Ночь выдалась холодная, дым из трубы клубился прямо в лицо, но тепло потихоньку наполняло избу, оседало в костях. Я слушал, как огонь щёлкает в печке, и чувствовал — начинается новая жизнь. Утром отец вывел меня к порогу и ткнул пальцем в снег: — Видишь след? Это беляк. А вот — рябчик ночевал. Запомни, сын: сначала ищешь — потом идёшь. Он не просто показывал мне капканы — он учил читать тайгу, как книгу. Понимать, где зверь ходит, где кормится, где воду пьёт. Показал, как варить смолу для лыж, чтоб не скрипели на морозе и не пугали добычу. Всё было в мелочах — и каждая мелочь решала. Первую свою добычу я помню до сих пор. В кулемке попался старый соболь, с посед

Давным-давно это было… Строили мы её с отцом в августе, когда комары и мошкара стояли густым туманом, словно невидимая стена вокруг нас. Рубили лиственницу — тяжелую, как железо, каждое бревно давалось с трудом. Отец молчал, только показывал мне: «Затес делай глубже, чтобы в лапу село крепче». Руки до крови, спина не разгибалась от тяжёлой работы. Крыли крышу пластом — дерном вперемешку с землей, зная, что зимой такую тяжесть придется поднимать и поддерживать. Въехали в новую избу в октябре, по первому снежку. Запрягли лошадь в дровни, нагрузили соль, свинец и немного муки — всё, что было нужно для жизни в тайге. Первую ночь спали на голых нарах, завернувшись в тулупы, чтобы согреться. Утром отец разбудил меня затемна: «Вставать, промыслом жить будем». Наука была простой и суровой. Не стрелять зря — порох дорог. Не ставить капкан где попало — каждая ловушка должна быть на своём месте. Он водил меня по тайге, показывал следы: «Смотри, соболь тут мышь ловил, лапки отпечатались. А это — п