Дизайн своими руками

Cегодня были на дачи у мoей мамы и y нeё eщё остaлaсь стaрaя печкa, которyю ей нa день рождeния подарил прадeдушка в 1891 году) Уму не постижимо. Крaсотa! Интерьер

Муж умер в среду. В пятницу мне позвонили из банка и сказали, что он оставил ячейку. В ней лежал конверт с моим именем и чужое обручальное кольцо. Виталик упал прямо на работе. Обширный инфаркт в сорок семь лет. Скорая не успела. Мне позвонила его секретарша — я даже не сразу поняла, что она говорит. В голове крутилось одно: утром он пил кофе на кухне и жаловался, что сахар кончился. Похороны были в четверг. Народу — полный зал. Коллеги, друзья, родня. Все говорили: золотой мужик, таких больше нет. Я стояла у гроба и думала: двадцать два года он каждое утро целовал меня в макушку. Каждое. Даже когда мы ругались. В пятницу позвонили из банка. Вежливый голос: «Вы указаны как доверенное лицо, у вашего супруга арендована индивидуальная ячейка, вам необходимо подъехать». Я не знала ни про какую ячейку. За двадцать два года — ни слова. Поехала после обеда. Руки ещё пахли ладаном — не отмывался со вчерашнего дня. В ячейке лежала бархатная коробочка и белый конверт. На конверте — моё имя. Его почерком. Тем самым, которым он подписывал открытки на восьмое марта — крупно, с завитком на «Т». Открыла коробочку. Обручальное кольцо. Женское, маленькое, золотое, с гравировкой внутри. Я поднесла к свету и прочитала: «В. и Л. 2019». Виталик и Л. Меня зовут Тамара. Руки не тряслись. Было другое — внутри что-то выключилось, как пробки в щитке. Тихо, темно, пусто. Вскрыла конверт. Три листа. Я читала стоя, прямо в хранилище банка, пока сотрудница тактично ждала за дверью. «Тома, если ты это читаешь — меня уже нет. Я хотел рассказать тысячу раз. Каждый раз не хватало духу. Ты самая сильная женщина, которую я знаю, и именно поэтому я боялся. Сильные не прощают». Дальше — хуже. Пять лет. Пять лет он жил на две семьи. Она — Лена, тридцать четыре, парикмахер, живёт в Подольске. Познакомились в командировке. Он писал, что не планировал, что случайность, что хотел прекратить. Стандартные слова, от которых хочется выть. Но на второй странице всё перевернулось. «У Лены есть сын. Ему три года. Его зовут Даниил. Я назвал его в честь нашего Дана. Прости. Я не мог иначе — это было единственное, что держало меня в рассудке. Когда я смотрел на него, я видел нашу семью. Ту, которую я предал». Я перечитала трижды. Даниил. Он назвал чужого ребёнка именем нашего сына. Третья страница была короткой. Там был адрес, номер телефона и одна просьба: «Не брось его. Он ни в чём не виноват. У Лены нет ни родных, ни денег. Если я умру — они останутся одни. Я знаю, что не имею права просить. Но ты — единственный человек, которому я доверяю». Я сложила письмо. Убрала кольцо в карман. Вышла из банка. Села в машину и двадцать минут смотрела в лобовое стекло. А потом достала телефон и набрала номер. Подольский. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — женский голос. Молодой. Испуганный. На заднем плане — ребёнок. Смеётся. Я открыла рот, но вместо заготовленной фразы сказала: — Лена, это Тамара. Жена Виталия. Нам нужно встретиться. На том конце — тишина. А потом она произнесла то, от чего у меня остановилось дыхание: — Я знаю, кто вы. Он говорил, что вы позвоните. И он просил передать вам кое-что. Лично. Это не то, что вы думаете... Связь оборвалась. Я перезвонила. Раз, два, пять — «абонент недоступен». Телефон лежал в руке, как камень. Подольск. Я знала адрес — он был на третьей странице. И через час я уже стояла у подъезда пятиэтажки с облупленной краской. Дверь открыла худая женщина с собранными в хвост волосами. Глаза красные — она тоже плакала. За её спиной, в коридоре, мальчик катал машинку по полу. Светлые вихры, нос кнопкой. Я вцепилась взглядом — искала Виталика. И не нашла. — Телефон разбился, — сказала Лена тихо. — Даня уронил. Проходите. Кухня — шесть метров. Чайник, клеёнка с ромашками. Она положила передо мной ещё один конверт — точно такой же, белый, с завитком на «Т». — Он оставил у меня. Сказал: если Тамара приедет — отдай. Если не приедет — сожги. Внутри — результат ДНК-теста. Я пробежала глазами столбцы цифр и добралась до заключения: «Биологическое отцовство исключено... читать полностью 

"Внук толкнул бабушку в озеро, прекрасно зная, что она не умеет плавать и боится воды, просто ради шутки: родственники стояли рядом, смеялись, но никто из них даже не представлял, что сделает эта женщина, как только выберется из воды... Внук стоял у края пирса и улыбался так, будто сейчас собирался сделать что-то безобидное. — Бабушка, помнишь, ты говорила, что не умеешь плавать и всегда мечтала научиться? Она нервно поправила платок и посмотрела на воду. Озеро казалось тёмным и холодным. — Да, говорила. Но я боюсь воды. Очень боюсь. Не надо шутить так. — Хватит драматизировать, — рассмеялся девятнадцатилетний внук. — Ты просто себя накручиваешь. Она сделала шаг назад, но он оказался быстрее. Лёгкий толчок в спину — и её тело уже потеряло равновесие. Она сорвалась вниз, ударилась о воду и на секунду ушла под поверхность. Когда она вынырнула, в глазах был настоящий страх. — Помогите… я не могу… — её голос сорвался. Она пыталась ухватиться за доски пирса, но руки скользили по мокрому дереву. Одежда тянула вниз, дыхание сбивалось. Она барахталась, глотала воду, снова уходила под поверхность. На пирсе смеялись. — Снимай, снимай, это же эпик, — сказала невестка, держа телефон перед собой. — Ба, ну ты даёшь, актриса года, — крикнул второй внук. Родной сын стоял в стороне и криво улыбался. — Да она просто пугает нас, ей внимание нужно, — сказал он так спокойно, будто речь шла о плохой погоде. Она снова ушла под воду, и на секунду стало тихо. Но когда она вынырнула и закашлялась, смех продолжился. — Ну всё, хватит цирка, вылезай уже, — раздражённо сказала невестка. Никто не протянул руку. В какой-то момент она всё-таки дотянулась до края пирса, упёрлась локтями и с трудом выбралась. Она лежала на досках, тяжело дыша, с волос стекала вода, губы дрожали. Смех постепенно стих. Она медленно поднялась. Смотрела на них долго, без крика, без истерики. Только взгляд, в котором не было ни слёз, ни просьбы. И вот тогда она сделала то, от чего они остались в шоке...продолжение... 

Мачеха вывела десятилетнего Егора и его двухлетнюю сестру в октябрьский лес — а потом ушла, не оглянувшись Мачеха вывела десятилетнего мальчика и его двухлетнюю сестру в октябрьский лес будто бы за хворостом — а потом просто ушла, не оглянувшись. И самое страшное было даже не в холоде. Самое страшное было в том, что Егор сразу понял: назад им возвращаться некуда. Есть дети, которые слишком рано перестают быть детьми. Не потому, что хотят казаться взрослее. А потому, что в доме вдруг не остаётся ни одного взрослого, на которого можно опереться. И тогда мальчик в десять лет учится слушать шаги за стеной, различать хлопок двери по настроению, прятать кусок хлеба не для себя и укачивать сестрёнку так, как её должна была укачивать мать. Егор жил именно так. После смерти матери их маленькая изба у лесного посёлка будто выстыла изнутри. Раньше там пахло печью, мокрыми рукавицами отца, сушёной травой под потолком и кашей, которую мать оставляла на краю плиты. Потом всё это исчезло. Остался запах холодной золы, сырых досок и чужой злости, которая въедается в одежду сильнее дыма. Галина, женщина, занявшая место хозяйки в доме, никогда не называла Варю по имени ласково. Никогда не брала её на руки просто так. И никогда не давала Егору забыть, что младшая сестра родилась в ту ночь, когда не стало их матери. Не вслух каждый день. Хуже. Намёками, взглядами, тяжёлым молчанием, брошенной миской, резким движением плеча, когда ребёнок тянулся к ней. Егор не умел спорить со взрослыми. Но он очень быстро понял другое: если Варя плачет, надо брать вину на себя. Если в доме осталось полкраюхи, надо сказать, что он уже ел. Если ночью в щель поддувает так, что сестрёнка дрожит во сне, надо накрыть её своим старым армячком и сидеть рядом, пока не рассветёт. Он сам ещё был маленьким. Просто у него не осталось права им быть. В то утро мачеха подняла их ещё затемно. На дворе не успел посереть рассвет, доски крыльца были белыми от инея. Она говорила коротко, раздражённо, не глядя в лицо: одеваться, быстро, без разговоров. Егору она сунула в руки узелок, Варю велела нести на руках. Сказала, что пойдут недалеко. Что отец ждёт у лесорубов. Что нельзя отставать. У детей, которых часто пугают, слух становится точнее, чем у взрослых. Егор сразу услышал фальшь. Не в словах даже. В том, как она не взяла с собой ничего тёплого. В том, как не заперла дверь как обычно. В том, как не посмотрела, не застегнулась ли у Вари кофта. Так не ведут туда, где ждут. Так ведут туда, откуда возвращаются уже не все. Они шли долго между высокими соснами. Под ногами чавкала подмёрзшая земля, редкая трава посерела, воздух резал горло. Варя сначала молчала, потом начала тихо хныкать, пряча лицо Егору в шею. Он уговаривал её шёпотом, обещал, что скоро будет тепло. Хотя сам уже понимал: тёплого впереди нет. А потом Галина остановилась на поляне. Сказала, что ей надо вернуться за корзиной, которую она будто бы забыла у тропы. Велела ждать здесь. Даже не поправила сползший с Вари платок. Просто развернулась и пошла обратно. Быстро. Не так, как человек, который собирается вернуться через минуту. А так, как уходят от того, на что больше не хотят смотреть. Егор стоял, пока её тёмная фигура не растворилась между деревьями. Стоял ещё немного, потому что дети до последнего верят, что взрослый сейчас одумается. Что окликнет. Что махнёт рукой. Что скажет: «Идите сюда, я пошутила». Но лес молчал. Только поскрипывали стволы на ветру. Тогда Варя заплакала уже по-настоящему. Он взял её покрепче и пошёл сам не зная куда. Просто потому, что стоять на месте было страшнее. Он всё ещё надеялся выйти к дороге, к зимовью, к людям, к дыму, хоть к чему-нибудь живому. Но чем дальше он шёл, тем гуще становился лес и тем сильнее холод пробирался под одежду. Через какое-то время Варя перестала плакать. И вот это напугало его сильнее всего. Двухлетний ребёнок не должен так затихать в лесу. Не должен так тяжело дышать, уткнувшись в чужое плечо. Не должен дрожать всем тельцем так, что у тебя на груди стучат не её зубы, а будто сама жизнь, которая не хочет уходить и всё равно уходит. Егор снял с себя тонкий кафтанчик и укутал сестру, как смог. Сам остался почти в одной рубахе. Пальцы у него уже плохо слушались. Колени подкашивались. Он спотыкался о корни, падал, вставал, снова шёл. В такие минуты люди не думают красиво. Они думают просто: только бы донести. Только бы она не уснула. Только бы ещё немного. Молитву он вспомнил не сразу. Ту самую, которой мать учила его на случай, когда страшно так, что слова застревают в горле. Он шептал её сбивчиво, почти беззвучно, потому что губы онемели. Но шептал до конца, как помнил. И, наверное, впервые в жизни не просил ничего для себя. Когда силы совсем кончились, он опустился на колени прямо в редкой траве между соснами. Варя мелко дрожала у него на руках. Солнце уже уходило за край леса, и от этого света всё вокруг стало медным, холодным, ненадёжным. Егор прижал сестру к себе так тесно, будто мог согреть её одним упрямством. А потом поднял глаза. Сначала он решил, что это обман зрения. Лес иногда играет так с теми, кто устал и замёрз. Но острый угол крыши не исчез. Наоборот — на него лёг последний рыжий луч, и тёмные доски вдруг проступили так чётко, будто минуту назад их там не было, а теперь кто-то поставил эту избушку прямо посреди немой чащи. Егор даже не сразу встал. Он смотрел, моргал, снова смотрел. Далеко ли? Настоящая ли? Есть ли там люди? Или это просто пустой охотничий сруб, где будет ещё холоднее, чем снаружи? Но потом он заметил то, от чего у него перехватило дыхание. У крыльца не было нетронутого инея. Кто-то совсем недавно прошёл к двери. Егор поднялся, обхватил Варю обеими руками и пошёл туда так быстро, как только мог. С каждым шагом избушка вырастала из сумерек: низкое окно, тёмный сруб, перекошенная лавка у стены. И чем ближе он подходил, тем сильнее понимал одну странную вещь — из трубы не шёл густой дым, но воздух вокруг дома был не мёртвым. В нём стоял тонкий, почти неуловимый запах тёплого хлеба и чего-то варёного, домашнего, такого невозможного среди холодного леса, что от этого становилось почти страшно. Он поднялся на скрипучее крыльцо. Под сапожком хрустнула замёрзшая щепка. Варя у него на руках едва слышно всхлипнула, и в ту же секунду Егор увидел: на железной ручке двери не было ни капли инея. Будто кто-то только что держался за неё изнутри. И если вас сейчас держит только один вопрос — кто мог ждать их в этой избушке посреди ледяного леса, — значит, вы уже стоите рядом с Егором на том тёмном крыльце.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Великолепно👌😍

Когда четырнадцать служебных собак одновременно вышли из строя и молча сомкнули кольцо вокруг маленькой девочки в терминале Пулково, люди решили, что сейчас случится самое страшное. Но по-настоящему холодно стало не тогда, когда кто-то крикнул: «Уберите ребёнка». А тогда, когда кинологи поняли: собаки не собираются нападать. Они её закрывали. Это произошло в пятницу, около 11:20 утра, возле зоны ожидания у выхода на посадку. Через терминал как раз переводили группу служебных собак после совместной аттестации — бельгийские малинуа, немецкие овчарки, собаки из транспортной полиции и региональных подразделений. Всё шло как обычно: короткие команды, ровный строй, плотный контроль. Пассажиры расступались. Кто-то уже снимал на телефон. Дети тянули родителей за рукав, чтобы посмотреть поближе. Такие моменты в аэропорту всегда кажутся почти успокаивающими. Пока всё под контролем, взрослым легче дышать. Особенно там, где шум, очереди, табло, посадочные, чужие чемоданы и вечно потерянные лица. А потом за одну секунду весь этот порядок исчез. Без лая. Без рывков. Без паники. Все четырнадцать собак почти одновременно сбились с маршрута и повернули в одну точку — к ряду зарядных станций у окна, где стояла худенькая девочка лет семи. На ней был жёлтый кардиган, слишком тонкий для апрельского петербургского ветра, который каждый раз тянет в автоматические двери. Одной рукой она держала серебристый чемодан, другой прижимала лямку маленького розового рюкзака. Рядом застыла пожилая женщина — её бабушка. Та самая бабушка, которая, как потом говорили очевидцы, сначала даже не поняла, что все смотрят не на собак, а на них. Первые две овчарки подошли ближе и резко остановились. Потом подтянулись остальные. И в эту секунду по терминалу пошла та особенная волна страха, которую невозможно спутать ни с чем. Кто-то выронил стакан с кофе. Пластиковая крышка отлетела под кресло, по плитке растёкся горячий след. Женщина у стойки регистрации закрыла рот рукой. Мужчина с дорожной подушкой на шее шагнул назад так резко, что врезался в чужой чемодан. А потом кто-то всё-таки выкрикнул то, о чём подумали все: «Отведите ребёнка!» Но отвести её уже никто не мог. Кинологи начали отдавать команды почти мгновенно. «Стоять!» «Назад!» «Держать дистанцию!» И вот это напугало сильнее всего. Собаки не послушались. Не потому, что сорвались. Не потому, что озверели. Они были слишком собранными для паники. Слишком точными. Слишком уверенными. Одна за другой они сели вокруг девочки плотным кольцом, мордами наружу, будто закрывая её от толпы. Не нападая. Не суетясь. Просто заняв позицию. Так иногда бывает в жизни: страшнее всего не крик и не хаос, а момент, когда все вокруг вдруг понимают, что происходит что-то слишком серьёзное — и никто не знает, что именно. Девочка стояла в центре этого живого круга и уже дрожала. Нижняя губа у неё подрагивала, глаза наливались слезами, но она будто боялась даже шевельнуться. Бабушка рванулась к ней, но один из офицеров удержал её за локоть. Любое резкое движение могло изменить всё. Терминал начали быстро перекрывать. Людей оттесняли за временные ограждения. Кто-то плакал. Кто-то снимал. Кто-то, наоборот, отворачивался, потому что не мог смотреть, как в центре взрослого ужаса стоит маленький ребёнок и ничего не понимает. И тут один из малинуа сделал то, после чего в зале стало совсем тихо. Он не повернулся к толпе. Не показал зубы. Не прыгнул. Он медленно опустил голову и ткнулся носом в боковой карман розового рюкзака. Через секунду то же самое сделал второй. Потом третий. И стало ясно: дело не в девочке. Их интересовало то, что было при ней. Сапёров вызвали сразу. Часть терминала очистили за считаные минуты. Девочка уже плакала в голос и повторяла одну и ту же фразу, как будто цеплялась за неё, чтобы самой не испугаться окончательно: «Это просто папина сумка… Это просто папина сумка…» Только тогда люди заметили, что под ручкой серебристого чемодана действительно висел ещё один рюкзак — старый, чёрный, поношенный, будто его в спешке пристегнули сверху и забыли снять. Не новый детский, а взрослый. С потёртыми швами, выцветшей тканью и тем самым видом вещей, которые в семье не выбрасывают не потому, что жалко, а потому, что рука не поднимается. Позже бабушка скажет, что внучка сама настояла взять его с собой. Сказала: «Я полечу с папиной сумкой». Иногда дети держатся не за людей — за их вещи. За куртку, за часы, за шарф, за запах в ткани. Им кажется, что так человек ещё рядом. Что его можно не отпускать чуть дольше, чем велят взрослые. Но именно в этот момент вперёд вышел начальник кинологической смены, лейтенант Артём Власов. Он посмотрел на рюкзак всего один раз. И резко побледнел. Потому что на боковом шве всё ещё была пришита именная нашивка. Старая, выцветшая, но читаемая. «Старший лейтенант Кирилл Мельников. Кинологическая служба». Несколько собак, сидевших ближе всех к девочке, служили с ним. Они знали его запах. Они знали его голос. И они не могли перепутать его вещь ни с чьей другой. Власов медленно перевёл взгляд на ребёнка. Потом — на бабушку. И в этот момент по спине у тех, кто стоял рядом, действительно прошёл холод. Потому что Кирилл Мельников был отцом этой девочки. И он погиб восемь месяцев назад. показать полностью

Обновление двухкомнатной квартиры площадью 64 кв.м. Что вы думаете о конечном результате?🥰

Лучше светильника вы уже не увидите.