Валерий Коробов

Он вернулся с войны живым, но дома его никто не ждал. Село под Воронежем стерли с лица земли, а родных расстреляли за то, что сын ушел на фронт. И тогда Иван выбрал самую дальнюю дорогу — в Сибирь, где даже мороз не мог выстудить из души эту черную пустоту. Эшелон с демобилизованными солдатами тащился медленно, словно раненый зверь. Составы шли на запад, а Иван Ветров ехал на восток — в никуда. Третьи сутки он сидел на мешке с сухарями, привалившись спиной к холодной стене теплушки, и смотрел, как за щелястой дверью проплывают перелески, полустанки, сожженные деревни. Где-то там, позади, осталась его малая родина — село с ласковым названием Березовка. Только нет больше ни села, ни берез, ни родных. Он сошел на маленькой станции под Воронежем ранним утром. Август сорок пятого выдался сухим и пыльным. Иван дошел до родного села к вечеру, но не узнал знакомых с детства мест. Там, где стояли избы, зияли черные провалы, заросшие полынью и крапивой в человеческий рост. Лишь несколько печных

Зимой сорок первого Клавдия вернулась. Она стояла у калитки в рваном полушубке, и от её взгляда у Марии холодело внутри. „Я мать тебе, — хрипела женщина. — А эта, Петрякова, — чужая“. Но Мария уже знала правду. Ту, что хранилась в железной коробке из-под монпансье. Ту, от которой у Клавдии вытянулось лицо... Глава 1 Зима сорок первого выдалась страшная. Не столько морозами — они были обычными, сибирскими, — сколько голодом и постоянным, выматывающим душу ожиданием. Ждали писем с фронта, ждали новостей по радио, ждали, когда кончится эта проклятая война, о которой в сводках говорили глухо и тревожно: «Тяжёлые бои», «Оставлен город», «Наши части отошли на новые рубежи». Анна поднялась с постели быстро — деревенские бабы вообще не привыкли долго лежать, даже после родов. Уже через две недели она управлялась по хозяйству, а через месяц вышла на работу в колхоз — война войной, а хлеб нужен и фронту, и тылу. Мария оставалась за главную в доме: следила за Петром, топила печь, варила похлёбку

Эту колыбельную Мария слышала каждую ночь. Женский голос пел о лунном свете, о звёздах, о том, кто она такая и почему оказалась в чужом доме. Просыпаясь, девочка не помнила слов — только ледяной ужас, въевшийся под кожу. А потом в деревню пришла женщина, которая назвалась её матерью... Зима в Берёзовке в сороковом выдалась лютая. Морозы стояли такие, что деревья трещали в лесу, как сухие поленья в печи, а снег под ногами скрипел так громко, будто по нему не шли, а рвали холстину. Мария проснулась оттого, что замёрзла. За ночь тепла от печки почти не осталось, и половики на полу взялись тонким ледком у порога. Девочка натянула тяжёлое ватное одеяло до самого подбородка, но вставать не хотела. В доме было тихо — только мать Анна возилась на кухне да потрескивала лучина, которой при свете уже не пользовались, берегли керосин. И тут это снова пришло. Сначала тихо, будто ветер запел в трубе, но Мария сразу поняла — не ветер. Звук шёл откуда-то изнутри, из самой глубины сна, который ещё цепл

Вера не готовила ужин в тот вечер. Она стояла у окна и смотрела на часы — муж опаздывал впервые за восемнадцать лет. Женское сердце редко ошибается: когда он вошёл, она поняла — между ними теперь стоит прошлое. Та, другая. Та, что ждала его всю войну. Глава 1 Вера Александровна Воробьёва не любила готовить ужин. Каждый вечер одно и то же: разогреть суп, порезать хлеб, позвать Леночку из комнаты, дождаться мужа с работы. Ровно в семь он приходил, ровно в семь пятнадцать садились за стол. И так — восемнадцать лет. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он опоздал. Впервые за восемнадцать лет. Вера смотрела на часы, висящие над буфетом. Половина восьмого. Без четверти восемь. Леночка уже два раза спрашивала, где папа. Суп остыл. — Мам, а папа куда делся? — Леночка теребила край скатерти. — На работе задержался, доченька. Сейчас придёт. Но Вера чувствовала — что-то не так. Женское сердце редко ошибается. Он вошёл в четверть девятого. Усталый, бледный, с каким-то затравленным выражением лица. С

Она выронила авоську с вареньем, когда увидела его. Тот самый профиль, та самая прямая спина — только седые виски и чужая фамилия в газете, которую он держал в руках. Двадцать лет она ждала мужа с войны. А он стоял в толпе москвичей и смотрел сквозь неё, как сквозь пустоту. Москва, 1965 год Анна Степановна не любила метро. Слишком глубоко, слишком шумно, слишком много людей, которые никогда не посмотрят тебе в глаза. Она прижимала к груди авоську с тремя банками варенья — смородина, малина, крыжовник — и старалась дышать ровно. Эскалатор полз вниз, в эту ослепительную подземную бездну, а в голове стучало только одно: «Дочь. Скорая. Больница». Зятя не было дома, соседка сказала — в командировке. Внучка осталась с кем-то из знакомых. А Катя... Катя лежала в двадцатой палате с аппендицитом, и материнское сердце рвалось на части от того, что она не успела, не приехала раньше, не уберегла. В вагоне было душно. Анна Степановна втиснулась между двумя мужчинами в плащах и женщиной с тяжелым по

— Здравствуй, Петя. Я твой дядя. Андрей. Мальчик остановился в двух шагах от кровати и смотрел на раненого бойца во все глаза. Потом вдруг отчетливо произнес то, от чего у Марии оборвалось сердце: — Вы ее обидели. Мама плакала из-за вас. Глава 1 В госпитале было шумно, как всегда. Санитарки сновали по коридорам с ведрами и тряпками, где-то кричал раненый — видно, делали перевязку, пахло йодом, карболкой и щами — кухня находилась в подвале, и запахи поднимались на все этажи. Петя крепко держал Марию за руку, широко открытыми глазами оглядывая высокие сводчатые коридоры, иконки по углам — бывший монастырь все еще хранил следы своего прошлого. На некоторых стенах проступали фрески, местами забеленные, местами оставленные как есть. — Здесь раньше монахини жили? — спросил Петя шепотом. — Жили, — ответила Мария. — Потом их куда-то отправили, а здесь сделали госпиталь. Ты не бойся, тут много раненых, но они добрые. — Я не боюсь, — сказал Петя и вдруг добавил: — Мама говорила, что Бог есть. А

Ночная смена в госпитале выдалась особенно тяжелой — трое раненых не дожили до рассвета. Когда Мария вышла на крыльцо бывшего монастыря глотнуть свежего воздуха, она увидела на холодных каменных ступенях маленький серый узелок. Узелок шевельнулся и поднял голову. Ночная смена в госпитале всегда казалась Марии бесконечной, но эта выдалась особенно тяжелой. Трое раненых не дожили до рассвета. Двое скончались от потери крови, еще один — молоденький лейтенант, которому едва исполнилось девятнадцать — просто не проснулся после операции. Слишком слабое сердце, сказал хирург. Мария сама закрывала ему глаза. Она вышла на крыльцо бывшего монастыря, когда первые лучи мартовского солнца робко тронули купола, превращенные теперь в складские помещения. Воздух пах талым снегом, карболкой и еще чем-то неуловимо горьким — то ли близким фронтом, до которого отсюда было всего сорок верст, то ли просто человеческим горем, насквозь пропитавшим эти старые стены. Руки дрожали. Мария сунула их в карманы заст

Одиннадцать лет она хоронила его в своем сердце. Одиннадцать лет училась жить заново — с другим мужем, с чужой фамилией, с дочкой, которая никогда не узнает имени того, кто мог бы стать ее отцом. И когда в жаркий августовский день у калитки появился высокий худой человек с мешком за плечами, Марьяна сначала не поверила глазам. А потом поняла: клятвы, данные у старой ивы, просто так не исчезают. Они возвращаются. Всегда возвращаются. Глава 1 Одиннадцать лет минуло с того черного дня, когда Дмитрия увели по пыльной дороге из Ильинки. Сороковой год стоял на дворе. Страна жила тревожно — где-то далеко уже полыхала война в Европе, но до Ильинки долетали лишь смутные слухи да газетные сводки, которые читал Федор по вечерам вслух. Марьяна слушала вполуха, занимаясь хозяйством, а Анечка, уже девятилетняя бойкая девчонка, задавала отцу тысячу вопросов, на которые он не всегда знал ответы. Жизнь наладилась. Федор был по-прежнему заботлив и внимателен. Марьяна привыкла к нему, привыкла к их тихом

Солнце медленно опускалось за крыши деревенских изб, когда Марьяна в последний раз оглянулась на околицу. Она еще не знала, что этот вечер у реки станет последним счастливым днем в ее жизни. Что через несколько дней Ильинка вздрогнет от топота сапог, а клятва, которую они с Дмитрием дадут друг другу у старой ивы, окажется пророческой — страшнее, чем могла представить самая жестокая судьба. Солнце медленно опускалось за крыши деревенских изб, окрашивая небо в густой малиновый цвет, когда Марьяна в последний раз оглянулась на околицу. В руках она сжимала еще теплый, только что испеченный каравай — отец велел отнести его кузнецам в благодарность за починенный плуг. Дорога к дому Дмитрия была выучена наизусть, каждый камень, каждая кочка. Сердце начинало биться чаще задолго до того, как вдали показывалась крытая дранкой кузница. Марьяна знала, что неприлично девушке бежать к парню сломя голову, что соседи языками застучат — вон, мол, Смирнова дочь сама на шею вешается. Но разве удержишь се

Рояль в их комнате стоял поперек всего счастья — огромный, черный, чужой. Галина смотрела, как сын водит пальцами по клавишам, и знала: эти же пальцы две ночи назад перебирали крапленые карты в прокуренном пакгаузе. Она заплатила за музыку кровными деньгами, но теперь боялась, что цена окажется выше — жизнью. Глава 1 Утро выдалось морозным, но солнечным — редкое дело для Зареченска в декабре. Сенька плелся за матерью по скрипучему снегу и чувствовал себя приговоренным. Музыкальная школа располагалась в старом купеческом особняке — единственном кирпичном здании на всей улице, уцелевшем после войны. Когда-то здесь был райком, потом госпиталь, а теперь учили детей «прекрасному». Сенька смотрел на облупившуюся лепнину, на вывеску «Детская музыкальная школа №1» и думал о том, что баян ему совершенно не нужен. У Витьки Сизова есть баян — огромный, тяжелый, с блестящими перламутровыми кнопками. Витька таскает его в футляре за спиной и похож на черепаху. И играет Витька так, что соседские соба