Оборона Севастополя 1854—1855 гг.

Письмо француза об обороне Севастополя в Париж некому Морису, другу автора:
"Наш майор говорит, что по всем правилам военной науки им давно пора капитулировать. На каждую их пушку у нас пять пушек, на каждого солдата - десять. А ты бы видел их ружья! Наверное, у наших дедов, штурмовавших Бастилию, и то было лучшее оружие. У них нет снарядов. Каждое утро их женщины и дети выходят на открытое поле между укреплениями и собирают в мешки ядра. Мы начинаем стрелять. Да! Мы стреляем в женщин и детей. Не удивляйся. Но ведь ядра, которые они собирают, предназначаются для нас! А они не уходят. Женщины плюют в нашу сторону, а мальчишки показывают языки.
Им нечего есть. Мы видим, как они маленькие кусочки хлеба делят на пятерых. И откуда только они берут силы сражаться? Не смейся, Морис, над нашими солдатами. Мы не из трусливых, но когда у русского в руке штык - дереву, и тому я советовал бы уйти с дороги. Я, милый Морис, иногда перестаю верить майору.
Мне начинает казаться, что война никогда не кончится. Вчера перед вечером мы четвёртый раз ходили в атаку и четвёртый раз отступали. Русские матросы (я ведь писал тебе, что они сошли с кораблей и теперь защищают бастионы) погнались за нами. Впереди бежал коренастый малый с чёрными усиками и серьгой в одном ухе. Он сшиб двух наших, одного - штыком, другого прикладом и уже нацелился на третьего, когда хорошенькая порция шрапнели угодила ему прямо в лицо. Рука у матроса так и отлетела, кровь брызнула фонтаном. Сгоряча он пробежал ещё несколько шагов и свалился на землю у самого нашего вала. Мы перетащили его к себе, перевязали кое - как его раны и положили в землянке. Он ещё дышал: "Если до утра не умрёт, отправим его в лазарет, - сказал капрал. - А сейчас поздно. Чего с ним возиться?"
Ночью я внезапно проснулся, будто кто - то толкнул меня в бок. В землянке было совсем темно, хоть глаз выколи. Я долго лежал не ворочаясь, и никак не мог уснуть. Вдруг в углу послышался шорох. Я зажёг спичку. И что бы ты думал? Раненый русский матрос подполз к бочонку с порохом. В единственной своей руке он держал трут и огниво. Белый, как полотно, со стиснутыми зубами, он напрягал остаток своих сил, пытаясь одной рукой высечь искру. Ещё немного - и все мы, вместе с ним, со всей землянкой взлетели бы на воздух. Я спрыгнул на пол, вырвал у него из руки огниво и закричал не своим голосом. Почему я закричал? Опасность уже миновала. Поверь, Морис, впервые за всё время войны мне стало страшно. Если раненый, истекающий кровью матрос, которому оторвало руку, не сдаётся, а пытается взорвать на воздух себя и противника - тогда надо прекращать войну. С такими людьми воевать безнадёжно."