Племянница или сын...
Сообщение от сына пришло ровно через тридцать один день после моей операции. Тридцать один. Я считала.
«Мам, привет. Как ты? Слушай, мы тут с Юлей подумали — может, ты квартиру на меня перепишешь, чтоб потом мороки с наследством не было? Дарственная же проще. Ответь, когда сможешь».
Я смотрела на экран минут пять, наверное. Не плакала. Я уже отплакала своё — недели три назад. Сейчас у меня внутри было ровно и холодно, как в морге, где я много лет проработала патологоанатомом.
Я набрала ответ — пальцами, чуть подрагивающими, не от слабости, а от того, что я уже знала, что буду делать.
«Сынок, привет. Я живая. Спасибо, что спросил. Заходи в воскресенье в три, обсудим».
Отправила. Положила телефон на стол. И крикнула в комнату:
— Оль! Поставь чайник. И давай чай пить.
Из комнаты вышла Оля. Моя племянница. Тридцать восемь лет, дочка моей покойной сестры Гали. Худая, с уставшим лицом, в моём старом халате, своих вещей не привезла, торопилась. Она у меня жила уже полтора месяца. С самой больницы.
— Тёть Нин, ты как? Не разволновалась?
— Олюш, я патологоанатом. Меня сорок лет ничто не волнует. Иди заваривай.
Она засмеялась. Пошла на кухню.
А я взяла телефон. Открыла контакт «Нотариус Сергей Михайлович». Сегодня пятница. До воскресенья — два дня. Хватит.
Но чтоб вы поняли — надо отмотать назад. На пять недель.
Меня зовут Нина Аркадьевна. Шестьдесят семь лет. Вдова — Игорь умер пятнадцать лет назад, сердце. Работала врачом-патологоанатомом сорок лет, на пенсии.
Сын — Кирилл, сорок два года. Менеджер в логистической компании. Женат на Юле, маркетолог. Двое детей — мои внуки, Тимофей и Алиса, восемь и пять. Живут в Химках, в трёхкомнатной квартире, в ипотеке.
Отношения с сыном у меня были… ну, средние. Не плохие — но и не такие, как у меня с моей мамой были. Кирилл звонил раз в две недели, приезжал раз в месяц-полтора, на праздники — обязательно. Внуков привозил. Я их любила. Кирилла любила. И Юлю — спокойную, неконфликтную. Никаких скандалов у нас не было никогда.
Я думала, у нас нормально. Так оно и было — нормально. Пока я была на ногах.
В сентябре у меня вылез диагноз — миома, большая, надо удалять матку. Операция плановая, не страшная, но — полостная. Под общим наркозом. Восстановление — месяц минимум.
Я позвонила Кириллу.
— Кирюш, мне операцию через две недели делают. Полостная. Заберёшь меня после?
— Конечно, мам! Обязательно! Какие проблемы!
— Спасибо, сынок.
Я легла в больницу спокойная. Операция прошла нормально. Гинеколог — хорошая баба, профессионал. Шов чистый. Меня перевели в палату, на четвёртый день — выписка.
За день до выписки я позвонила Кириллу. Сказала — завтра в одиннадцать заберёшь.
— Мам, слушай… — голос замялся. — А ты сама не доедешь? Я тут это… совещание у меня в одиннадцать, не могу никак. Юля тоже работает.
— Кирюш. У меня шов. Двадцать сантиметров. Мне сумку поднять нельзя.
— Ну, мам, такси же. Я тебе вызову через приложение — комфорт-класс, нормально доедешь. И до подъезда довезут. А я вечером заскочу.
— Кирилл. Меня надо забрать. Врач должен инструкции дать сопровождающему. Лекарства. Перевязки.
— Мам, ну я не успею. Реально. У меня важная встреча.
И знаете, что я почувствовала? Не обиду даже. Я почувствовала — холодок. Профессиональный, врачебный. Когда что-то идёт не так, и ты это видишь, но ещё не понимаешь до конца — что именно.
— Ладно, — сказала я. — Не надо такси. Я разберусь.
— Мам, ну не обижайся…
— Не обижаюсь, Кирюш. Работай.
Я положила трубку.
И тут — звонок. Не Кирилла. Незнакомый номер.
— Тёть Нин? Это Оля. Олечка, Галина дочка. Помните меня?
Конечно я помнила. Галя — моя старшая сестра, умерла от рака восемь лет назад. Оля — её единственная дочь. Жила в Воронеже. С похорон мы не виделись. Перезванивались на Новый год, поздравляли с днём рождения — и всё. Я даже не знала толком, как у неё жизнь.
— Олечка, конечно помню. Что случилось?
— Тёть Нин, я вам звоню, потому что… мне Кирилл вчера написал. В соцсетях. Спросил, не могу ли я тебя из больницы забрать, у него работа. Я… я подумала — а почему я-то? Я в Воронеже. Я ему написала — я в другом городе. А потом… потом я подумала. И поехала. На поезде. Я в Москве. Через два часа буду в вашей больнице. Можно?
Я молчала. Долго.
— Тёть Нин, вы там как?
— Олечка. Приезжай. Конечно.
Я положила телефон. И вот тут — заплакала. Тихо. Чтоб соседки по палате не услышали.
Не от того, что Кирилл не приедет. А от того, что Кирилл написал двоюродной сестре в Воронеж — лишь бы самому не ехать.
Оля приехала. Маленькая, худенькая, с одним рюкзачком. Я её сначала не узнала — последний раз видела в тридцать. А сейчас — почти сорок, седина уже у висков, морщинки.
— Тёть Нин… — она зашла в палату и сразу заплакала. — Худенькая какая…
— Я после операции, Олюш, дай отойти. И не реви, ты не на похоронах.
Она засмеялась сквозь слёзы.
Мы выписались. Доехали на такси — не комфорт-класс, обычном. Оля держала меня под руку. Несла мой пакет с тапочками и больничным халатом. Тот самый пакет, который должен был нести мой сын.
Дома Оля огляделась.
— Тёть Нин, я тут поживу немножко, если можно. Пока вы на ноги встанете.
— Олюш, а как же твоя работа?
И тут она замялась. Села. Помолчала.
— Тёть Нин… у меня тяжёлый год был. Я с мужем развелась. Полгода как. Он… в общем, неважно. С работы я уволилась, потому что там его сестра работала, невыносимо. Сейчас фриланс — переводы, копирайтинг, удалённо. Из любого места. Так что мне без разницы, где быть. У вас даже лучше — спокойно.
— Детей так и нет?..
— Без детей, тёть Нин. Не получилось у нас. Может, и хорошо, что не получилось.
Я смотрела на эту женщину. Худую, уставшую. С разводом за плечами. Без детей. Без работы постоянной. И она бросила всё — приехала в Москву забирать тётку из больницы. Тётку, которую видела в последний раз — на похоронах матери. Восемь лет назад.
— Олюш. Живи сколько надо. Спасибо тебе.
— Тёть Нин, это вам спасибо. Что пустили. Мне сейчас, если честно, побыть где-то надо. С кем-то родным. А то совсем сорвусь.
Мы обнялись. Аккуратно — у меня шов.
Месяц прошёл. Оля выхаживала меня, как мать ребёнка. Перевязки. Бульон. Аптеки. Анализы. По врачам возила. Кормила, мыла, проветривала. Я не помню, чтоб со мной кто-то так возился. Игорь, когда умирал, — наоборот, я с ним возилась. А тут — со мной.
И при этом — она работала. Сядет за ноутбук в моей кухне, наушники наденет — и часов шесть переводит. Потом — снова я. Бульон. Лекарства. Прогулка по коридору.
Кирилл за этот месяц позвонил — раз. На пятый день после моей выписки. Спросил: «Мам, ты как, добралась нормально?»
— Добралась, Кирюш. Оля помогла.
— Какая Оля?
— Галина дочка. Из Воронежа. Та самая, которой ты предложил меня забрать.
Пауза.
— А, ну… ну я ж не знал, что она правда поедет. Я так, спросил на всякий случай. У меня же реально совещание было…
— Угу.
— Мам, ты не сердишься?
— Нет, Кирюш. Я устала. Давай в другой раз поговорим.
Он не перезванивал. Двадцать шесть дней. Не приехал ни разу — за весь месяц моего восстановления. Я узнавала через знакомых: на работе у него ничего критичного, в командировках не был. Просто — не приехал.
А я между тем — наблюдала. Я ж патологоанатом. Я привыкла видеть, что разлагается, а что — нет. Это в людях тоже работает.
Оля — не разлагалась. Оля была настоящая.
Кирилл — что-то с ним было не так. Уже давно, наверное. Просто я не замечала, пока была на ногах.
И вот — на тридцать первый день — пришла та СМС-ка. «Мам, ты квартиру на меня перепишешь?»
Я набрала Сергея Михайловича. Нотариус, у меня двадцать лет ведёт дела. Объяснила.
— Нина Аркадьевна. Вы серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Подъезжайте в субботу. Сделаем.
В субботу мы с Олей поехали. Оля не знала, зачем. Я ей сказала — «надо одну бумагу подписать, ты будешь свидетелем».
В кабинете нотариус выложил бумаги.
— Дарственная на квартиру. От Нины Аркадьевны — на Ольгу Михайловну. Полная передача права собственности. С правом пожизненного проживания дарителя. Подписывайте.
Оля побледнела. Села. Встала. Опять села.
— Тёть Нин… что это…
— Это, Олюш, квартира. Моя. Двушка. Тебе.
— Я не возьму!
— Возьмёшь.
— Тёть Нин!!! Я приехала не за этим!!! Я приехала, потому что ты — мама моей мамы… то есть, сестра моей мамы, родная тётка, я тебя помню маленькой, как ты меня на коленях качала, я приехала просто потому что больше некому было!!!
— Я знаю, Олюш. Поэтому и подписываю.
— Но у тебя сын!!!
— Сын, Оль, у меня тоже был. Был. До той самой СМС-ки.
Она расплакалась. Сергей Михайлович терпеливо ждал, перелистывая ежедневник.
— Олюш, — сказала я. — Слушай. Я квартиру дарю не за то, что ты меня выхаживала. Это было бы оскорбительно — превратить твою любовь в оплату. Я дарю — потому что, если я этого не сделаю, эту квартиру получит Кирилл. А Кирилл её продаст. И поделится с Юлей. И они купят что-нибудь в Сочи на отпуск, или машину, или ещё какую-то ерунду. А я хочу, чтоб эта квартира — двушка, которую мы с Игорем заработали — досталась человеку, который меня уважал. Это ты. Точка.
— А Кирилл?..
— А Кирилл получит то, что заслужил. И, между прочим, у Кирилла трёхкомнатная квартира в Химках. Купленная, кстати, наполовину на наши с Игорем деньги — первоначальный взнос. Он не на улице. Просто — без моей квартиры.
— Тёть Нин… а вдруг я плохая окажусь? Вдруг я тебя через год выгоню?
Я посмотрела на неё. Долго.
— Олюш. Я сорок лет в морге проработала. Я людей вижу по глазам. Ты — не выгонишь.
Она подписала.
Сергей Михайлович всё оформил. Объяснил Оле её права и обязанности. Право пожизненного проживания у меня закреплено — никто меня выгнать не может, даже если Оля захочет (она не захочет, но юридически защищено).
Мы вышли из конторы. Оля шла молча. У метро остановилась.
— Тёть Нин. Я… я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори. Просто живи. Со мной — пока я живая. Без меня — потом. Только обещай — продашь только если совсем припрёт. Это хорошая квартира.
— Не продам.
— Знаю, что не продашь. Поэтому и оформила.
Воскресенье. Три часа. Звонок в дверь. Кирилл. С тортом.
Зашёл, разулся. Обнял меня — аккуратно, помня про шов.
— Мам, ты как? Выглядишь хорошо.
— Спасибо, Кирилл. Ольга, поставь чайник.
Из кухни вышла Оля — поздоровалась, кивнула, ушла обратно. Кирилл посмотрел на меня:
— Это она?
— Это она, Кирилл.
— А она… она здесь живёт?
— Живёт.
— Мам… а долго она ещё?..
— Долго, Кирюш. Постоянно.
Он нахмурился. Сели за стол. Чай, торт.
— Мам, ну так что с квартирой? Будем переоформлять?
— Уже переоформлена, Кирилл.
— На кого?
Я отхлебнула чай. Посмотрела ему в глаза. Спокойно.
— На Олю.
Чашка у него в руке дрогнула. Чай выплеснулся на скатерть. Он не заметил.
— Что?..
— На Олю. Дарственная. Вчера у нотариуса. Сергей Михайлович, ты его знаешь.
— Мам… ты шутишь?
— Кирилл. Я патологоанатом. Я не шучу с такими вещами.
— Но это… это же моя квартира должна быть!!! Я твой сын!!!
— Кирилл. Месяц назад мне делали полостную операцию. Я тебе звонила за день. Просила забрать.
— Мам, у меня было совещание…
— А неделю после — у тебя тоже было совещание? И две недели? И три? Когда ты не пришёл ни разу?
— Мам, ну я думал, ты в порядке…
— Ты не думал, Кирилл. Ты не думал — потому что тебе было всё равно. И это нормально, в сорок два года у людей много дел. Я не обижаюсь. Серьёзно. Не обижаюсь. Но и ты не обижайся, что я тоже решила — что у меня в 67 тоже могут быть многие дела. И что свою квартиру я подарю тому, кто меня узнал лучше, чем мой собственный сын.
— Мам, она же тебе чужая!!!
— Кирилл. Она мне племянница. Дочка моей сестры. Это родная кровь. Не чужая. А вот ты… знаешь, кто мне в этом месяце был чужой? Угадай.
Он молчал. Долго.
— Мам, верни. Я тебя умоляю. Юля меня съест. Мы же планировали…
— Что планировали, Кирилл?
— Ну… мы думали… как ты не справишься уже одна, переедешь в дом престарелых хороший, мы тебе оплатим, а квартиру…
Я подняла руку. Он замолчал.
— Кирилл. Не надо. Ты сейчас договоришь — и тебе будет потом стыдно вспоминать. А мне ещё стыднее. Не говори. Допивай чай и поезжай домой. К Юле. К детям. Расскажи им, что бабушка их любит, как и раньше. Что я их жду в гости. Любых. Без тебя — даже лучше. Я хочу с внуками отдельно общаться, без посредников.
— Мам, ты меня вычёркиваешь?
— Нет, Кирюш. Я тебя оставляю на той же полке, на которой ты сам себя поставил. Месяц назад. Когда не приехал в больницу. Я тебя не двигаю — ни вверх, ни вниз. Ты сам себя там поставил. Я просто увидела.
Он встал. Молча. Не доел торт.
— Мам, я обжалую дарственную.
— Обжалуй, Кирюш. Оснований нет — я в здравом уме, не под лекарствами, нотариус всё засвидетельствовал, у меня есть справка от психиатра, оформленная за два дня до подписи. Сергей Михайлович — старая школа, он всё подстраховал. Не трать деньги на адвоката, не выиграешь.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо — не хлопнул, на это у него характера не хватило.
Я посидела одна минут пять. Потом крикнула:
— Оль! Иди ужинать!
Оля вышла. Заплаканная — слышала всё.
— Тёть Нин…
— Олюш. Не реви. Сын — это не то, чем ты беременная ходишь. Сын — это то, чем он становится потом. Мой стал — таким. Я его всё равно люблю. Просто люблю — на расстоянии. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ну и слава богу. Доставай котлеты, я голодная.
Прошло восемь месяцев. Кирилл звонит — раз в две недели. Сухо. Вежливо. Дарственную не оспаривал — наверное, Юля посчитала шансы и сказала «не лезь».
Внуки приезжают раз в месяц — без родителей. Я их забираю на выходные. Оля с ними сидит, играет. Они её называют «тётя Оля» и любят. Дети не понимают этих взрослых разборок — и слава богу, что не понимают.
Оля живёт у меня. Работает удалённо. Помогает. Я её научила готовить мою фирменную капусту по-польски — рецепт от свекрови, потерянный поколениями. Передала.
Кому передать — оказалось, нашлось.
Иногда я думаю — может, я была слишком жёсткой? Может, надо было простить, отдать всё Кириллу, забыть про эту больницу?
И каждый раз отвечаю себе одно и то же:
Нет. Не надо.
Потому что простить — это не то же самое, что притвориться, что ничего не было. Простить — значит увидеть и принять. Я увидела. Я приняла. Мой сын — такой. Я его люблю, но я его теперь знаю.
А любить, зная — это совсем другая любовь. Без иллюзий.
Может быть, она даже честнее.
Это мой дом!
— Мам, я уже близко, буду на вокзале минут через тридцать, — произнесла Алина, прижимая смартфон к уху и неотрывно глядя в окно мчащегося поезда.
За стеклом проносились пейзажи пригорода: небольшие посёлки, таблички с названиями станций, которые она помнила ещё с детства.
— Ну, как прошло обучение? — в голосе мамы слышалась привычная живость и искренний интерес.
— Всё в порядке, — ответила Алина. — Разбирали новые правила выкладки товаров, отрабатывали работу с жалобами клиентов, обсуждали способы мотивации команды. Сначала три дня теории, потом два дня практики.
— А с домом как дела? Уже обустроилась? — не унималась мама.
Алина улыбнулась, продолжая следить за сменяющимися за окном видами.
— Да, мам, всё хорошо. Мы с Максимом уже переехали, живём вместе.
— Мы? — в мамином голосе мгновенно появилось оживление. — Это тот самый Максим, о котором ты рассказывала?
— Да, он самый. Мы уже полгода вместе, я же говорила. Всё серьёзно.
— Алиночка, как же я рада! — воскликнула мама. — А то я всё переживала, что ты будешь одна в этом большом доме. Конечно, бабушкин дом — это замечательно, но одной там, наверное, одиноко. Когда же я с ним познакомлюсь?
— Мам, давай чуть позже, ладно? Сейчас приеду, немного отдохну с дороги.
— Хорошо‑хорошо, не буду настаивать. Но ты звони почаще, договорились?
— Договорились, мам. Целую!
Алина убрала телефон в сумку и откинулась на спинку сиденья. Пять дней интенсивных тренингов изрядно утомили, но настроение оставалось приподнятым: впереди ждали долгожданные выходные, собственный дом и Максим. В воображении тут же возникла уютная картина: вечер на веранде, бутылка вина, непринуждённая беседа ни о чём. А в воскресенье, возможно, удастся устроить пикник с шашлыками.
На вокзале девушка поймала такси и попросила водителя заехать в ближайший супермаркет. Она забежала внутрь буквально на несколько минут — нужно было купить бутылку красного вина и торт с вишней: Максим обожал такое лакомство. На кассе Алина набрала его номер, но в ответ услышала лишь длинные гудки, а затем механический голос сообщил, что абонент недоступен.
«Наверное, спит, — подумала она. — После смены он всегда очень устаёт и сразу засыпает».
С пакетами в руках Алина вернулась в машину и назвала адрес. Район оказался тихим, на окраине города, в частном секторе. Дом бабушки достался ей в наследство год назад, но переехать получилось только этой весной — после того, как она завершила минимальный ремонт. Постройка была старой, но добротной: дед возвёл её ещё в 70‑х годах. Участок занимал шесть соток: здесь росли яблони и вишня, а в мае Алина засеяла газон.
Такси остановилось у калитки. Расплатившись с водителем, девушка вышла, держа в одной руке чемодан, в другой — пакеты. И вдруг замерла на месте.
Прямо посреди газона стояла потрёпанная бежевая «семёрка»: фары замутнели, бампер треснул, колёса глубоко вдавились в землю, а трава вокруг была примята.
Из‑за дома тянулась тонкая струйка дыма. В воздухе витал аромат углей и жареного мяса. Где‑то неподалёку громко кричал ребёнок — не плакал, а именно кричал, звонко и беззаботно, как бывает, когда дети носятся во дворе без присмотра.
Держа чемодан в одной руке, а в другой — пакет с тортом и вином, Алина прошла во двор и снова остановилась как вкопанная.
На крыльце расположилась незнакомая женщина лет тридцати. Одетая в спортивные штаны и майку, она сосредоточенно смотрела в экран телефона. Рядом стояли кружка и пепельница, заполненная окурками. У мангала хлопотал крупный мужчина в камуфляжных шортах — он аккуратно переворачивал сосиски. А между деревьями носился мальчишка лет шести: он гонял футбольный мяч, то и дело подбрасывая его ногой.
— О, Алиночка, наконец‑то приехала! — Максим появился из‑за угла дома с бутылкой пива в руке. Он подошёл, легко чмокнул девушку в щёку и заботливо спросил: — Ну, как доехала? Наверное, устала после долгой дороги?
— Да нормально, — ответила Алина. — Пять дней на тренингах — это, конечно, выматывает…
— Вот и отлично, теперь отдохнёшь как следует. Заходи, познакомься. Это Игорь, мой брат, с семьёй. Они приехали из Сосновки.
Алина застыла, всё ещё сжимая в руках торт. Внутри словно что‑то оборвалось.
— В смысле приехали? — тихо спросила она.
— Они продали дом и решили перебраться в город, — объяснил Максим. — Кирюшу нужно устроить в школу — в сентябре он пойдёт в первый класс. А Игорь как раз ищет работу, он строитель. Я подумал: пусть поживут у нас, пока не устроятся.
— У нас? — переспросила Алина, чувствуя, как внутри нарастает смятение.
Максим поставил бутылку пива на перила крыльца и подошёл ближе.
— Ну да. Послушай, он поможет с крышей — ты же знаешь, её надо подлатать. И окна поменяет — у него золотые руки, настоящий мастер! А Света возьмётся за обои, она очень шустрая. Зачем платить чужим людям, если есть свои? Они поживут у нас недельку, пока всё не обустроят, — и всем будет хорошо.
Женщина на крыльце оторвалась от телефона и приветливо сказала:
— Привет, я Света.
— Алина, — машинально ответила девушка.
Игорь у мангала махнул рукой:
— Здорово! Сейчас сосиски дожарю, и сядем за стол.
Мальчишка подбежал к отцу, запыхавшись, с футбольным мячом под мышкой:
— Пап, я есть хочу!
— Потерпи немного, Кирюха, скоро всё будет готово, — отозвался Игорь.
Алина перевела взгляд на Максима. Тот улыбался так, будто преподнёс ей самый желанный подарок.
— Это всего на время, — повторил он. — На недельку, пока они не осмотрятся.
— Максим, — понизив голос, произнесла Алина, — ты мог хотя бы предупредить меня?
— Они только вчера приехали, — поспешил объяснить Максим. — Я думал, ты вернёшься позже. Хотел встретить тебя и всё нормально объяснить.
— Нормально? — эхом повторила девушка.
Она окинула взглядом примятый газон, чужую машину у забора, пепельницу с окурками на крыльце — своём крыльце. Потом посмотрела на торт и вино в своих руках. Романтический вечер, который она так себе представляла… Да, именно так всё и должно было быть.
— Ладно, — тихо сказала Алина. — Поговорим позже.
Алина вошла в дом и невольно замерла в прихожей. На полу валялись детские кроссовки, рядом стояли чужие сумки — словно кто‑то впопыхах бросил их прямо у входа.
Кухня встретила её неприглядной картиной: гора грязной посуды громоздилась в раковине, на столе красовались пустые бутылки из‑под пива, а пол усыпан крошками. В гостиной на её любимом диване лежали смятое постельное бельё и чей‑то свитер, небрежно брошенный поверх подушек.
Девушка поставила чемодан у двери, аккуратно водрузила торт на стол, рядом — бутылку вина. Затем прошла в спальню: здесь было относительно чисто, но на стуле висела незнакомая куртка, а на тумбочке лежала женская косметичка с приоткрытой крышкой, из которой виднелись тюбики и кисточки.
Вернувшись на кухню, Алина опустилась на табуретку и уставилась в окно. За стеклом Максим оживлённо беседовал с братом — оба весело смеялись. Света по‑прежнему сидела на крыльце, уткнувшись в телефон. А мальчишка снова гонял мяч между деревьями, то и дело подбрасывая его ногой.
Телефон завибрировал — пришло сообщение от мамы: «Доехала? Как дела?»
Алина набрала короткий ответ: «Да, всё хорошо», — и нажала «Отправить».
Она долго смотрела на экран, осознавая, кого пытается обмануть этими словами.
Вечером, когда гости наконец разошлись по комнатам, Максим присел на край кровати и осторожно взял её за руку.
— Ну не обижайся, Алин. Я правда не успел предупредить — они позвонили, сказали: «Выезжаем», — и всё. Не выгонять же их на улицу?
— Ты мог хотя бы позвонить мне, — тихо произнесла Алина.
— Телефон сел, пока мы суетились, — поспешил объяснить Максим. — Послушай, это же родня. Побудут недельку, осмотрятся, найдут квартиру — и съедут. Потерпи немного, ладно?
Он говорил мягко, почти ласково — так, как в самом начале их отношений.
Алина лежала в темноте и вспоминала. Полгода назад Максим впервые появился в магазине, где она работала: привёз партию демисезонной обуви и задержался поболтать. Потом стал заезжать всё чаще — то принесёт кофе с круассанами, то шоколадку. Пригласил в кино, потом — на пикник к друзьям. Дарил цветы просто так, без всякого повода. Когда Алина решила переехать в дом, доставшийся от бабушки, Максим сам предложил помощь: таскал коробки, собирал мебель, ни разу не пожаловался на усталость.
А теперь всё изменилось. Рядом с родственниками он словно становился другим человеком — громким, самоуверенным, «своим в доску». И в этом новом «своём» мире для неё почему‑то не находилось места.
Прошло три дня, но никаких признаков ремонта не наблюдалось. Игорь с утра уезжал «по делам» — якобы искать работу. К обеду он возвращался, садился с Максимом во дворе, и они открывали пиво. К вечеру мужчины жарили сосиски на мангале, включали музыку и громко смеялись, заполняя шумом весь двор.
Алина возвращалась с работы уставшая, а там уже вовсю шла гулянка. В один из таких вечеров она подошла к мангалу:
— Максим, а что с крышей? Когда начнёте её чинить?
— Да успеем, куда ты торопишься? — Максим перевернул сосиску, избегая её взгляда. — Тем более материалы сначала купить надо.
— Там работы немного, я уже посмотрел, — вставил Игорь, делая глоток пива.
— Я могу оплатить материалы, — предложила Алина. — Скажите, что нужно, я заеду, куплю — привезут.
— Не суетись, — Максим махнул рукой. — Разберёмся. Лучше садись, поешь с нами.
Алина развернулась и молча ушла в дом. На кухне её снова ждала знакомая картина: гора посуды в раковине, пустые бутылки на столе, крошки на полу.
Света освоилась быстро. На четвёртый день Алина не обнаружила свою любимую помаду.
— А, это я взяла, — без тени смущения сказала Света. — Мне на собеседование надо было, а моя закончилась. Я думала, ты не против.
— А спросить? — тихо спросила Алина.
— Ой, ну ты же была на работе. Я потом куплю, верну, честно!
На следующее утро пропало средство для снятия макияжа.
— Моё закончилось, а в магазин не успела, — объяснила Света.
Алина молча достала из шкафа запасной флакон. Вечером она обнаружила, что её вещи из комода переложены в коробку, а на освободившихся полках аккуратно разложены детские штаны и футболки Кирюши.
— Мы немного переставили, чтобы было удобнее, — пояснила Света. — Ребёнку же нужно куда‑то складывать вещи.
На работе Ольга сразу заметила, что с Алиной что‑то не так.
— Ты чего такая? Выглядишь уставшей, лица на тебе нет.
— Представляешь, Максим привёз свою родню, — вздохнула Алина. — Брат с женой и ребёнком, из посёлка. Хотят в городе устроиться.
— Прямо к тебе в дом? — Ольга удивлённо подняла брови.
— Да. Говорит, временно, крышу подлатают…
— Ага, знаю я это «временно», — Ольга отпила кофе и покачала головой. — Когда мы с мужем квартиру купили, у него тоже началось: то друг на недельку приедет, то сестра с детьми. Я полгода терпела — думала, родня же, неудобно отказывать. А потом сказала прямо: ещё раз такое — буду выставлять с порога, мне всё равно, кто это. Муж поворчал, но понял.
Алина кивнула, но ничего не ответила. Похоже, ей тоже предстоит пройти через это.
Она думала, что хуже уже быть не может. Но ошиблась.
На следующий день Максим уехал утром по делам, а вернулся после обеда — и не один. Алина вышла на крыльцо и увидела невысокую женщину в бежевом пальто с большой сумкой в руках.
— Ой, так вот ты какая! — женщина всплеснула руками. — Красавица! Максим столько про тебя рассказывал, а я всё думала — когда же увидимся. Я Тамара Ивановна, можно просто Тамара.
— Алина, — девушка пожала протянутую руку.
— Я тут по делам к врачу ездила, думаю — дай загляну к вам, на сына посмотрю да с тобой познакомлюсь. А тут и Игорь со Светой, и Кирюшенька! Прямо вся семья в сборе!
Алина вошла в дом следом за гостьей, которая тут же принялась охать и восхищаться: какой уютный дом, какая Алина молодец. «Останусь на чаёчек», — объявила женщина. Чаёчек незаметно растянулся до самого вечера, а потом Максим сказал: «Куда ехать на ночь глядя? Переночует, а завтра я её отвезу».
Алина отозвала его в спальню:
— Максим, ну куда ты их всех привозишь? Дом же не резиновый!
— Да ладно тебе, чего ты так реагируешь, — Максим пожал плечами. — Чуть потеснимся — это же моя семья. Ты же сама просила познакомить с мамой, вот и познакомились.
— Я не так это представляла…
— А как? Мама приехала, рада тебя видеть. Что не так‑то?
Алина хотела сказать, что не так — всё. Но промолчала.
«Завтра» незаметно превратилось в «послезавтра». Тамара Ивановна освоилась мгновенно: хозяйничала на кухне, как у себя дома, готовила на всех.
— Пирожки — мальчики любят, — приговаривала она, раскатывая тесто. — И Максимушка, и Игорь, и Кирюшенька…
Вечером они сидели за столом впятером: Тамара Ивановна, Максим, Игорь, Света и Кирюша. Обсуждали каких‑то общих знакомых из Сосновки, вспоминали истории из детства братьев, весело смеялись. А Алина сидела рядом и остро чувствовала себя гостьей в собственном доме.
В выходные Максим полез в сервант.
— О, какой сервиз! — он достал фарфоровые чашки с золотой каёмкой. — Давайте хоть по‑человечески чаю попьём, а то всё из кружек, как на вокзале.
— Не надо, — Алина шагнула к нему. — Это бабушкин сервиз, она его на свадьбу получила. Я им никогда не пользуюсь.
— Ну и зря, — усмехнулся Максим. — Что на него, смотреть, что ли? Посуда должна служить.
Он расставил чашки на столе. Света разливала чай, Тамара Ивановна резала пирог, а Кирюша носился по комнате с мячом.
— Кирюша, в доме нельзя играть с мячом, — строго сказала Алина.
Мальчишка притих, сел в угол. Но уже через пять минут снова вскочил и принялся гонять мяч, задевая им мебель.
— Кирюша! — повторила Алина.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Игорь. — Ребёнок не может долго сидеть на месте, ему двигаться надо.
Мяч с силой ударился о дверной косяк, затем отскочил и влетел прямо в стол. Чашки звякнули — и вот уже фарфор с тонким, почти жалобным звоном посыпался на пол.
Алина застыла. На полу лежали осколки — белые с золотом, острые, мелкие. Бабушкин сервиз. Пятьдесят лет он стоял в серванте, пережил переезды, ремонты, смену эпох…
— Ну это же ребёнок! — Света подхватила Кирюшу на руки. — Что ты на него так смотришь? Он же не специально!
— Ничего страшного, — добавила Тамара Ивановна. — Посуда бьётся к счастью.
Алина медленно повернулась к Максиму. Он стоял с чашкой в руке и смотрел на осколки.
— Да не кипятись ты, — произнёс он. — Ну сервиз, ну разбился. Тебе этот дом вообще бесплатно достался, вместе со всем барахлом. Подумаешь, чашки.
Что‑то внутри неё оборвалось — тихо, без звука. Как будто последняя нитка, связывающая её с прежней жизнью, лопнула.
— Так, — Алина подняла голову. Голос прозвучал тихо, но в нём появилась новая твёрдость. — Я больше не могу это терпеть.
Максим поставил чашку на стол.
— Алинка, ну хватит, это просто…
— Что вы тут устроили? — она не дала ему договорить. — Вы что, считаете, что это общежитие? Проходной двор?
— Алина, ты чего? — Максим встал и шагнул к ней. — Зачем позоришь меня перед родными?
— Позорю? — она горько усмехнулась. — А ты меня не позоришь? Привёз сюда целую толпу, не спросив моего мнения. Я прихожу домой — а тут шум, бардак, чужие люди роются в моих вещах. И я ещё тебя позорю?
— Но это же семья… — начала Тамара Ивановна.
— Это мой дом, — отрезала Алина. — Мой. Бабушка оставила его мне. И только я буду решать, кто здесь живёт и как себя ведёт.
— Ты чего раскомандовалась? — Света поднялась из‑за стола, прижимая к себе Кирюшу. — Подумаешь, чашки разбились. Надо было в сервант убрать, а не на стол выставлять.
— Это я выставила? — Алина повернулась к Максиму. — Ты достал. Я сказала — не надо. А ты: «Что на него смотреть?»
— Да ладно тебе, ну сервиз… — Максим поморщился. — Тебе этот дом вообще бесплатно достался, вместе со всем барахлом. Чего ты…
— Бесплатно? Барахлом? — Алина почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. — Бабушка всю жизнь здесь прожила. Деда похоронила. Меня на ноги поднимала, пока родители работали. А для тебя это — бесплатно? Барахло?
— Да я не то имел в виду…
— А что ты имел в виду? Что раз мне достался дом по наследству, то можно его загадить? Привезти сюда свою родню, задвинуть меня в угол?
Игорь кашлянул и отодвинул стул.
— Слушай, мы не навязывались. Максим сам предложил пожить.
— Вот с Максимом и живите. Где‑нибудь в другом месте.
Наступила тишина. Тамара Ивановна открыла рот, потом закрыла. Света стояла с круглыми глазами.
— Алинка, давай поговорим спокойно, — Максим попытался взять её за руку.
Она отступила на шаг.
— Разговаривать не о чем. Это мой дом. Ты здесь ничего не решаешь. И я не собираюсь ютиться — ни ради твоей родни, ни ради тебя.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно. Прошу всех на выход. Прямо сейчас. Собирайтесь и — прочь из моего дома. Ты тоже, Максим. Вместе с ними.
— Ты хорошо подумала? — Максим прищурился. — Я вижу, тебя куда‑то не туда понесло.
— Ты что, плохо слышишь? Или мне на другом языке повторить?
Максим стоял, сжимая кулаки. Лицо побагровело. Тихо, сквозь зубы, он пробормотал:
— Пожалеешь ещё. Сама прибежишь.
Алина развернулась и вышла на крыльцо. Она села на ступеньку, закрыла глаза. За спиной слышались голоса: Тамара Ивановна причитала, Света что‑то выговаривала Игорю, хлопали дверцы шкафов, шуршали вещи.
Через полчаса со двора выкатилась потрёпанная «семёрка». Игорь загружал сумки в багажник, а Света усадила Кирюшу на заднее сиденье. Тамара Ивановна прошла мимо Алины, не удостоив её взглядом, села в машину Максима — старый «Логан» с проржавевшим крылом и треснувшим лобовым стеклом — и демонстративно хлопнула дверью.
Максим вышел последним. Остановился рядом с крыльцом.
— Ты это серьёзно? Вот так просто выгоняешь? — в его голосе звучала смесь недоверия и раздражения.
Алина подняла на него глаза.
— Уезжай, Максим.
Он постоял ещё мгновение, потом сплюнул под ноги и направился к машине. Завёл двигатель, резко нажал на газ. Обе машины выехали со двора — и через минуту их уже не было слышно.
Алина осталась сидеть на крыльце, глядя на опустевший двор. Примятая трава на газоне, следы от колёс, забытая пивная бутылка возле мангала. Тишина — настоящая, глубокая, впервые за эту бесконечную неделю.
Она достала телефон и нашла в контактах «Мама».
— Алло, Алиночка? Что‑то случилось? — в голосе мамы прозвучала тревога.
— Мам, — голос Алины дрогнул, — я их выгнала. Всех. И Максима тоже.
Наступила короткая пауза.
— Стой, стой, давай по порядку. Что у тебя там произошло?
И Алина рассказала всё: про брата с семьёй, про внезапно объявившуюся свекровь, про бесконечные посиделки с пивом, про разбитый сервиз. Про слова Максима: «Тебе этот дом бесплатно достался, вместе со всем барахлом». По мере рассказа она чувствовала, как внутри что‑то отпускает — словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец‑то исчез.
— Правильно сделала, — твёрдо сказала мама, когда Алина закончила. — Я бы на твоём месте ещё раньше не выдержала. Ты у меня молодец.
— Мам, я теперь одна, — тихо произнесла Алина.
— И что? — мама говорила спокойно и уверенно. — Ты в своём доме. В бабушкином доме. Это многого стоит. А мужчины… найдутся ещё. Настоящие, достойные.
После разговора Алина ещё долго сидела на крыльце. Во дворе было тихо. Где‑то за забором лаяла собака, по соседней улице проехала машина.
Она встала и вернулась в дом. На полу в гостиной всё ещё лежали осколки сервиза. Алина взяла веник и аккуратно смела их в совок. Постояла, глядя на белые черепки с золотой каёмкой.
— Прости, бабуль, — прошептала она. — Я не виновата.
Высыпала осколки в мусорное ведро и прошлась по комнатам. Везде виднелись следы чужого присутствия: смятые подушки, крошки на полу, пятна на скатерти. Но это можно убрать. Это всё можно исправить.
Девушка подошла к окну спальни, распахнула его настежь и впустила свежий воздух. Второй раз. Второй раз она наступала на одни и те же грабли: доверяла, пускала кого‑то в свою жизнь — и в итоге оказывалась чужой в собственном доме. Первый муж тоже начинал с красивых слов и обещаний. Тоже уверял, что всё будет хорошо, что она может на него положиться.
Алина сжала кулаки. Нет. Больше этого не повторится. Никогда. Этот дом — её. Её жизнь — её собственная. И больше никто не посмеет сказать ей «потерпи».
Она улыбнулась — впервые за всю эту тяжёлую неделю. Улыбка получилась тихой, но настоящей: в ней читалась решимость и новая уверенность в себе.
Деревенская история.
— Ты посмотри на него! Надежда, неужели это твой уровень? За тобой же в школе такие мальчишки бегали. И Колька Шевченко, и Олег Лосев. А этот… сухарь. Ну чем он тебя подкупил? Чем?!
— Тёть Тая, а чем он плохой-то? Работает, копейку в дом приносит, не пьёт. Курит, правда…
— Ну вот! Курит! А это что такое, по-твоему? Заболеет к пятидесяти годам каким-нибудь туберкулёзом, а ты его вози потом по больницам! Тебе это надо? Такой ты жизни себе потом хочешь? А ты, пока молодая, могла бы себе кого поинтересней присмотреть. Пока дитятку ему не родила, а то потом-то сложнее будет расходиться.
Тётка родная прилипла ко мне, как банный лист. А мы с моим Андреем и вправду были не совсем обычной парой, это я признавала. Я — высокая, стройная, волосы до пояса, всегда была одарена мужским вниманием. Андрей — он старше меня лет на десять, жилистый, немногословный. Так получилось, что он меня однажды подвёз на своей машине, когда я шла от остановки домой под дождём. Я тогда и влюбилась в него. Он мне показался таким взрослым, серьёзным, надёжным. В то время мои сверстники ещё за клубом дрались из-за девчонок, а Андрей уже на птицефабрику ездил на заработки. И вот потом у нас с ним что-то там закрутилось, завертелось, сама не заметила, как в ЗАГСе с ним оказалась. Пышной свадьбы не было. Просто посидели в узком семейном кругу. Уже тогда тётя Тая мне что-то выговаривала насчёт Андрея. Но я тогда счастливая была, как не знаю кто, никого не слушала, порхала бабочкой.
И вот теперь тётка опять завела свою шарманку, да ещё и с утроенной силой.
— Тётя Тая, я всё понимаю, — отвечала я ей. — Вы обо мне заботитесь. Спасибо вам. Но посмотрите вокруг, объективно. У нас в посёлке разве много кандидатов? Вон, ваша Люба до сих пор в девках ходит. И не потому, что плохая, а потому что выбирать не из кого! А были бы парни нормальные, разве пропустили бы такую красоту?
— Любка? Так Любка всё делает, как я говорю, — тётя Тая горделиво выпячивала грудь. — Ей, знаешь, сколько парней замуж предлагали. А я ей сразу сказала: не спеши. Найдёшь ты своего мужика, самого лучшего, не то что некоторые. Да и что ты на нашем посёлке зациклилась? Мало ли людей в округе? Есть ещё городские. Райцентр близко, там же мужиков — пруд пруди!
— Нет, тётя Тая. За городского я бы не вышла, — отрезала я. — Сама в город не поеду, не моё это. А ему здесь делать нечего. Какой прок от городского в селе?
— Эх, Надька, глупая ты. Молодая. Наверное, потому и глупая. И мать твоя не учит тебя жизни.
— Чего это я глупая?
— А то, что мужик твой видит, что тебя добился. И совсем напрягаться перестал. Ты же от него ничего не требуешь. Вот он и расслабился. Нельзя так.
— А чего я должна от него требовать?
— Ну не знаю… Машину попроси. Новую.
— Машину? Так они сейчас стоят сколько!
— Вот пусть и думает! Пусть голову включает! Пусть покрутится, найдёт, где денег взять. А то так всю жизнь и будет за своими петушками клетки вычищать!
— Не знаю. По мне, так главное — при деле. Не пьёт…
— Да что ты заладила! Не пьёт! Не пьёт! Я ей говорю, что он её не ценит совсем, а она о своём. Не пьёт! Да ну тебя. Слушать тебя больше не хочу!
Обиделась тётя Тая. Надулась, как индюк, и не разговаривала со мной некоторое время. Но я так долго не могу. Не люблю, когда на меня обижаются. Тем более тётка родная. Мы же с ней душа в душу всегда. Я, бывало, с мамой чем-то не поделюсь, а тёте Тае скажу. Как подружка она мне была. А подружка плохого не посоветует, думала я тогда. Наивная.
***
Ну вот и последовала я теткиному совету. Не тому, конечно, что другого мужика найти надо, а тому, что подстегнуть Андрюшу моего надо. В конце концов, я же молодая, красивая, мне хотелось жить лучше, чем просто от зарплаты до зарплаты.
— Ну чего ты, Надь? — возмущался Андрей, когда я за ужином заговорила с ним о смене работы. — У меня там и начальник хороший, человек понятливый. И домой корма приношу для наших курочек. Разве плохо живём?
— Живём, может, и неплохо, Андрюша. Так ведь можем и лучше! Ну что тебе этот птичник даст? Ни карьеры, не перспективы, всё одно и то же изо дня в день. Вон, мужики у фермера Петренко в два раза больше получают, а если бригадиром поставит, так там все три будут!
— Ой, не нравится мне там коллектив. И сам фермер этот… Петренко… Его же всё село не любит.
— А тебе-то что? Главное, чтобы деньги платил. А на сплетни нечего внимания обращать.
— Да и бригадиры там все с гнильцой. Не смогу я там работать, Надя.
— Да трусишь ты, Андрюша! Так и скажи! — не выдержала я, и слова тётки Таи, словно ядовитые змеи, начали вырываться наружу.
— Я? С чего бы это?
— Не знаю, с чего! Замуж выходила, думала, ты у меня постарше, посерьёзней. А теперь смотрю, и не думала, что ты такой… нерешительный. Как будто боишься чего-то. Чего ты боишься, Андрей?
— Ну, не знаю. Думаешь, стоит к фермеру попробовать?
— Конечно, стоит! Нормально заживём! Машину купим.
— Так у нас есть вроде.
— Мне купим! Сдам на права, буду в город ездить. Красота!
Непросто далось Андрею это решение. Директор птичника пытался его отговорить, уговаривал остаться, зарплату повысить обещал. На целых пять тысяч.
— Да что эти пять тысяч сейчас? — махнула я рукой, когда Андрей мне рассказал. — Это же копейки. Пиши, говорю, на увольнение.
Он написал. Рассчитали его с птичника. Устроился он на ферму, как я и хотела. С мужиками его отправили на сенокос. Уезжал в пять утра, приезжал затемно. А потом я запах от него учуяла. Выпивать стал с мужиками после работы. Я молчала. Ну, думаю, новый коллектив, вливается. Притирается. Мужики же, им без этого никак.
А потом приносит зарплату. Я пересчитала.
— И всё?! — посмотрела на него с удивлением. — Ты с птичника больше приносил!
— Да бригадир, зараза, штрафанул меня, — Андрей отвёл глаза, присел на табурет.
— За что?
— Докапывается до каждой мелочи, Надь. Уже не знаю, как быть.
— Ты же мужик, придумай что-нибудь. — тёткины слова снова вертелись на языке.
Дальше было только хуже. Иногда он приходил с работы в стельку пьяный. Выговаривал мне, что бригадир вообще прохода не даёт, гнобит его при всех.
— Пить меньше надо!! — кричала я. — Как можно работать, если ты каждый вечер надираешься?
— Так мы не на работе же пьём, а после. Стресс снимаем. Тяжело там.
Следующая зарплата была ещё меньше. Моё терпение заканчивалось. Мы начали ссориться каждый день. Один раз подняла скандал, когда он пьяный был, ну просто до ужаса. Много ему вещей неприятных выговорила, все слова, что мне тётка моя в голову тогда вложила, всё я ему выплеснула. Тут уж мне прилетело — три дня в солнечных очках ходила, чтобы синяк под глазом скрыть. А ему, видимо, стыдно стало. Утром сумку собрал, да и съехал. Думала, перебесится, вернётся. Всё ему прощу, только бы пришел. Я ведь тоже свою вину чувствовала, понимала, что перегнула палку. А он всё не идёт, да не идёт. На звонки и сообщения не отвечает. Телефон выключен.
А потом я в магазине Зинку встретила, местную сплетницу. Она стояла у прилавка, а сама глазами так и сверлила меня.
— А ты что, Надюха, со своим разошлась, что ли? — спросила она меня прямо в лоб.
— Типун тебе на язык! С чего это? — у меня сердце ёкнуло.
— А чего же он тогда с твоей сестрой живёт? С Любкой?
— С Любкой? Андрей? — я чуть там же сознание не потеряла. В голове вся цепочка сложилась. Весь разговор с тётей Таей, как она меня против Андрея настраивала, как подговаривала меня требовать большего. А теперь её Любонька мужа моего приголубила, когда я его, можно сказать, сама вытолкала из дома. Как это понимать?
Пошла я к Любе. Поговорить хотела. И с ней, и с мужем своим. Даже на порог не пустили. Дверь открыла Любка, наглая, самодовольная, а за ней Андрюша маячил. Сказал, что разводиться со мной будет. Устал, говорит, от постоянных претензий. Так и ушла ни с чем.
Позже уже от знакомых узнала, что вернулся Андрей на птичник. Директор сразу его назад принял. Тут же и пить Андрей бросил, как будто и не пил никогда. Позже узнала, что беременна от него сестрёнка моя двоюродная, Любка. Вот такие дела…
А я что? А я теперь по второму теткиному завету работаю. Мужика ищу себе по статусу. Пока не нашла. Но я надежду не теряю. Я девушка видная, высокая. Меня обязательно кто-то заметит. Ведь тётя Тая всегда говорила, что я достойна лучшего.
Фильтр
Добавила фото в альбом
Добавила 2 фото в альбом
Добавила фото в альбом
Добавила фото в альбом
Добавила фото в альбом
Добавила фото в альбом
Добавила фото в альбом
Добавила фото в альбом
Добавила фото в альбом
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
В нашей группе вы найдёте нтересные истории, умные цитаты, красивые фото. В жизни группы можете участвовать и вы, добавляя фото в открытые альбомы.
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Ссылки на группу
406K участников
Правая колонка