Беда пришла хозяйкой в каждый дом.

И смерть с бедой шагает бодро рядом.
Неспешен ленинградский метроном.
Бояться, получается, не надо.
И Таня не боится. Живы все. Васильевский дождём умылся остров. Шумит хомяк, вращаясь в колесе. И всё так хорошо, легко и просто: у Савичевых полнолюден дом, в печи доходят пирожки с капустой,
Стучит быстрей, тревожней метроном. И в доме Тани совершенно пусто.
Жужжат шмелями в небе Доньер До. Бегут в подвалы старики и дети.
Беда легко заходит в каждый дом. Все двери открываются для смерти.
И пишет Таня в девичий дневник, что мама умерла. Что умер Лека. Чтоб кто-то вспоминал потом о них. Чтоб видел в каждой букве человека: вот бабушка, что говорила с ней так ласково и только о хорошем. Топила на буржуйке серый снег.
Вот дядя Вася. Рядом дядя Лёша.
Вот Танин дом. И Таня в нём одна. Как будто в мире никого нет, кроме неё. Она ужасно голодна. И слышит только шёпот метронома.
Он тихо шепчет Тане о весне. О том, что он беду в неё не впустит.
И Таня засыпает. И во сне ей снова снятся пирожки с капустой.
Она проснется и переберёт своих сокровищ скромные запасы: пять крошек хлеба (две положит в рот), букварь, что раздавали в первом классе, блокнот и карандаш. И это - всё. Сокровища для Савичевой Тани.
Хомяк вращает в клетке колесо. Не зная, что его уже не стало.
Узнать Победу Тане не пришлось. Она не дожила чуть меньше года. А время так же метрономно шло. Нева несла свои к заливу воды, и оживал блокадный Ленинград.
И доходили пирожки с капустой.
И был впервые праздничный парад.
У Савичевых в доме было пусто.
Лишь тот дневник из девяти страниц, который стал семейным некрологом.
Вот череда имён и дат, и лиц, а вот кричит воздушная тревога, и сколько здесь людей - не разобрать. Но счёт уже пошёл на миллионы.
Вот чья-то мать. Вот чей-то сын. Вот брат.
Вот крошка хлеба - жизнью на ладони.
Неспешен ленинградский метроном - таким его запомнил Шостакович.
Чтоб целый мир не забывал о том, как дорог список Таниных сокровищ.
© Мальвина Матрасова