Владимир Берещенко

Тайга часто требует смирения, тяжелого шага и умения слушать то, что не произносится вслух. Глеб знал это лучше многих. В свои сорок семь лет он выглядел старше: серебро в жесткой бороде, глубокие борозды у глаз, привыкших щуриться от слепящего снега и пронизывающего ветра. Он жил на дальнем кордоне заповедника уже три года. Три года абсолютного, звенящего одиночества, которое он выстроил вокруг себя, словно крепостную стену. Когда-то его руки, сейчас грубые и обветренные, с мозолями от топора и ружья, были самыми дорогими руками в областной клинике. О нем говорили шепотом, с придыханием: «тот самый хирург», «золотые пальцы», «человек, который шьет сосуды, как бог». Он спасал жизни, вытаскивал людей с того света, собирал по частям. Но однажды он не смог собрать свою собственную жизнь. Предательство жены — банальное, пошлое, случившееся в тот момент, когда он был наиболее уязвим, — сломало в нем что-то важное. Не веру в людей, нет. Это было бы слишком просто. Оно сломало в нем желание

Тайга не любит суеты. Она не терпит громких звуков, резких движений и людей, которые приходят в нее с жадностью. Егор знал это лучше, чем кто-либо другой. Ему было пятьдесят четыре года, и последние десять из них он провел здесь, на кордоне, который местные называли «Дальний». Егор был егерем не по профессии, а по состоянию души. В его жизни когда-то было все: шумные улицы, семья, планы на отпуск у теплого моря. Но судьба распорядилась иначе. После того как болезнь забрала его жену, а дети разъехались по далеким краям строить свои жизни, оставив отца наедине с гулким эхом пустой квартиры, Егор понял, что бетонные стены его душат. Он продал все, что у него было, и уехал туда, где время измеряется не минутами, а сменой сезонов. Его участок был огромен. Вековые ели, подпирающие низкое северное небо, кедровники, богатые орехом, и запутанные лабиринты звериных троп. Егор любил этот мир. Здесь все было честно. Если ты слаб — ты погибнешь. Если ты глуп — ты погибнешь. Но если ты уважаешь л