Татьяна Горюнова(Ковалева)

Снег падал так густо, что казалось, будто само небо решило укрыться белым пуховым одеялом и уснуть до весны. Тайга стояла тихая, величественная, словно застывшая в глубокой молитве. В этом бесконечном белом безмолвии, где сосны подпирали низкие облака своими мохнатыми верхушками, стояла изба. Она была старая, с потемневшими от времени венцами, но крепкая, словно вросшая в землю корнями, как и деревья вокруг неё. Из трубы поднимался ровный столбик дыма, пахнущий березой и теплом, единственный признак жизни на многие километры вокруг. На крыльце сидел человек. Митяй не любил суеты. Ему было далеко за шестьдесят, его борода напоминала тот самый снег, что лежал на еловых лапах, а глаза, глубоко посаженные и светлые, смотрели на мир с тем спокойствием, которое дается лишь тем, кто давно перестал спорить с судьбой. Он сидел и чинил старую сбрую, хотя лошади у него не было уже лет десять. Руки помнили работу, а душе нужно было занятие. Тишину нарушал лишь треск поленьев в печи, доносившийся

— Спи, Тимоша, спи, — прошептала старушка, поглаживая кота по свалявшейся за ухом шерсти. — Слышишь, как вьюга воет? Словно волчица, у которой щенков отняли. Злится зима, не хочет уходить, все свои права качает. А мы с тобой в тепле, нам ее злоба нипочем. Лишь бы дров хватило до весны, а там, глядишь, и солнышко пригреет. — Мур-р, — отозвался кот, не открывая глаз, соглашаясь с хозяйкой во всем, лишь бы рука ее не останавливалась. Зима в тот год действительно выдалась лютая, снежная, тяжелая, словно небо решило укрыть землю пуховым одеялом в несколько слоев, чтобы та поспала подольше, не просыпаясь от мирских тревог и суеты. В деревне Сосновка, затерянной среди бескрайних таежных лесов, где вековые сосны подпирали низкие свинцовые облака своими мохнатыми шапками, жизнь текла медленно, тягуче, как засахарившийся густой мед с деревянной ложки. Дома здесь стояли редко, потемневшие от времени и невзгод, с резными наличниками, которые когда-то были яркими, лазурными да изумрудными, а тепер

Клавдия вышла в огород ещё до того, как солнце поднялось по-настоящему высоко. Дел было много, а управляться приходилось одной: ни родных рядом, ни соседской подмоги, ни случайных помощников. К вечеру она собиралась идти на охоту, поэтому торопилась: хотела успеть всё, что намечено, и не тратить силы впустую. К ней подбежал пёс, большой, крепкий, с умными глазами. Он ткнулся носом в ладонь и нетерпеливо завилял хвостом. — Ну что, опять просишься гулять? Потерпи до вечера, мы ещё успеем, сказала Клавдия и ласково потрепала его за ухом. Пёс словно понял. Он неспешно ушёл в тень, улёгся, прикрыл глаза и притих, будто заранее берег дыхание и мышцы для дальней дороги. Клавдия взялась за ведро. Земля за эти недели высохла, трава вяла, а жара стояла такая, что казалось, будто лето решило не отступать ни на шаг. Надо было пролить каждую грядку, каждое деревце, иначе к вечеру огород встретит её пылью и ломкой сухой коркой. Она давно жила здесь одна. Очень давно. Совсем одна. Этот дом когда-то п

– Мам, мы подумали… и решили. Андрей произнес это с той осторожной интонацией, с которой обычно сообщают о сломанной вазе или проваленном экзамене. Елена Петровна, помешивая в кастрюльке гречку, даже не обернулась. – Ну, наконец-то. А то я уже думала, вы никогда на этот дурацкий балкон не решитесь. Гниет же, Андрюша, сколько раз говорила. – Мам, мы не про балкон, – подала голос из комнаты Марина, его сестра. Елена Петровна выключила газ, взяла с крючка свою любимую тряпку-прихватку в подсолнухах и повернулась. Дети сидели за столом плечом к плечу, как двоечники перед директором. Андрей теребил край скатерти, Марина смотрела на мать в упор, сложив на груди руки. Взгляд – жесткий, деловой. Вся в покойного отца, та же порода. – А про что тогда? – Елена Петровна присела на краешек табуретки. От внезапного молчания в груди неприятно закололо. Андрей прокашлялся. – Мы тебе пансионат подобрали. Хороший. С садом, с процедурами. У озера. Мир на мгновение поплыл. Елена Петровна вцепилась в кра