Елена Якушевская

Река в этих местах делала крутой поворот, огибая высокий, поросший вековыми соснами мыс. Местные называли это место Медвежьим углом, хотя медведей здесь не видели уже лет двадцать. Зато здесь жила Агафья Тимофеевна. В свои семьдесят пять Агафья двигалась с той особенной, плавной неторопливостью, которая свойственна людям, прожившим всю жизнь в ладу с лесом. Она не суетилась. Лес не любит суеты. Бывшая учительница биологии, она знала каждое дерево на мысу, каждую звериную тропу и каждый вид мха, растущий на северных склонах оврагов. Ее дом, крепкий пятистенок, потемневший от времени и дождей, стоял на самом краю леса. От крыльца открывался вид на реку, которая сейчас, в начале ноября, уже готовилась ко сну. Вода стала тяжелой, свинцово-серой, а по утрам у берегов намерзала тонкая, хрусткая корка льда. В деревне, расположенной в пяти километрах от мыса, Агафью уважали, но побаивались. — Ведьма наша пошла, — шептали старухи, глядя, как Агафья, прямая, с неизменным рюкзаком за плечами, п

— Ну что, Алексей, опять в дальний квадрат собрался? — Василий Петрович, старший лесничий, прищурился, глядя на карту, разложенную на грубом деревянном столе. — Там же бурелом сплошной, да и болота осенью коварные. — Надо, Петрович, — Алексей затянул ремень рюкзака. — Там кедры старые стоят, проверить нужно, не начал ли короед шалить. Да и тихо там. Мне сейчас тишина нужна. — Тихо… — старик покачал головой, помешивая ложечкой чай в жестяной кружке. — В тайге, Леша, тишина обманчивая. Она говорит, только слушать надо уметь. А ты в последнее время все в себе, да в себе. Смотри, тайга таких задумчивых не любит. Оступишься — и поминай как звали. — Не оступлюсь, — улыбнулся Алексей, но улыбка вышла грустной, одними губами. — Я осторожно. К вечеру вернусь на заимку. — Добро. Рацию держи включенной. И возьми с собой хлеба лишнего. Мало ли, кого встретишь. — Кого там встречать, Петрович? Медведя разве что. — Тайга большая, Леша. Всякое бывает. Ну, ступай с богом. Алексей вышел из сторожки, в

Отгремела свадьба, и в большом крестьянском доме наконец воцарилась утомлённая, счастливая тишина. Гуляли, как и положено, три дня, от души, так что даже старые тополя у околицы, казалось, притихли, устав от песен и гармошки. Столы ломились от пирогов, томлёной в печи баранины, солёных груздей и браги, пахнущей тёплым хлебом. Гости, краснолицые и довольные, желали молодым счастья да богатства, а те, казалось, и не слышали шумного веселья. Они жили в своём отдельном мире, маленьком и хрустальном, созданном из одних лишь взглядов и прикосновений. Кареглазая Анна, с тёмными, туго заплетёнными косами вокруг головы, словно венком, растворялась в спокойных, васильковых глазах своего Степана. Он был высок, широк в плечах, с тихой, немногословной улыбкой, которая заставляла её сердце биться чаще. Они сидели за общим столом, но руки их под скатертью были крепко сплетены, и им казалось, что весь этот гомон — лишь далёкий отзвук какого-то другого праздника. Их праздник был внутри, и он только н

4 августа 1897 года в Ла-Алькудии, небольшой сельской местности недалеко от города Эльче в Испании, молодой парень по имени Мануэль Кампелло Эсклапес сам того не ожидая совершил открытие, которое навсегда изменило ход испанской археологии. Молодой человек принёс воду рабочим, которые расчищали землю для сельскохозяйственных работ. Пятнадцатилетнему Мануэлю было скучно и от нечего делать он взял кирку и принялся копать осыпающуюся землю небольшого холма. Неожиданно его кирка наткнулась на что-то твердое. Это была ниша из крупных камней, внутри которой находилось нечто необычное. Парень увидел странный бюст, изображавший женщину то-ли в замысловатом головном уборе, то-ли в странных украшениях. Место находки, Ла-Алькудия, было известно своим богатым археологическим наследием, поскольку по всей территории находили остатки древнеримских и иберийских поселений. Но ничего подобного по масштабу и значимости ранее найдено не было. Когда бюст очистили от земли, рабочие были удивлены, увидев обли

Есть место в Восточной Африке, куда туристы приезжают не ради отдыха, а ради ощущения, что стоят на границе между жизнью и смертью. Озеро Натрон. На первый взгляд — просто водоём с удивительным цветом. Но стоит заглянуть ближе, и становится не по себе. Вода здесь ядовита, жар стоит такой, что воздух дрожит, а всё, что попадает в озеро, застывает, словно в каменной оболочке. Это не метафора — так и происходит на самом деле. Когда-то об этом почти никто не знал. Пока однажды фотограф Ник Брандт не опубликовал снимки — птицы, окаменевшие в странных позах, будто застигнутые смертью врасплох. Интернет не поверил. Скептики искали следы монтажа, но эксперты подтвердили: никаких подделок. Просто жутковатая правда. После этого Натрон стал местом, куда едут за «страшной красотой». Натрон находится в Танзании, среди вулканов, и, возможно, в этом его суть. Здесь земля буквально кипит внутри, и всё вокруг пропитано щёлочью и солью. Вода едкая до такой степени, что оставляет ожоги. Учёные говорят: